Психиатр неохотно отогнал эти думы и заставил себя сосредоточиться на пациенте.
— …жизнь утратила всякий смысл, — долдонил тот. — Я буквально заставляю себя существовать, день за днем…
— Все мы живем одним днем, — ввернул психиатр.
— Но разве каждый новый день непременно должен быть тяжким испытанием?
— Нет.
— Вчера я был на грани самоубийства. Нет, позавчера. Чуть не прыгнул с моста через Морисси.
— Ага! Дальше?
— Мимо шел полицейский. Впрочем, я бы все равно не прыгнул.
— Почему?
— Не знаю.
Извечная пьеса шла по наезженной колее. Нескончаемая беседа врача и больного. Иногда врачу удавалось провести целый час, вообще ни о чем не думая, отвечая привычными штампами и не слыша ни единого слова из монолога страждущего. «Интересно, а приношу ли я пользу этим людям? — размышлял психиатр. — Хоть какую-то? Может, им просто хочется выговориться и они довольствуются иллюзией слушателя? Может, моя профессия — не более чем интеллектуальное мошенничество? Будь я священником, усомнившимся в своей вере, пошел бы к ближайшему епископу, но у психиатров нет епископов. В психиатрии одно плохо: не существует четкой иерархии. Разве можно выстроить так же хоть одну абсолютистскую религию?»
А потом ему пришлось выслушать повествование о сне. Почти все пациенты увлеченно скармливали психиатру свои сновидения, и это всегда раздражало его. Порой ему казалось, что все это — грандиозный розыгрыш и на самом деле никаких сновидений не существует. С чисто научным любопытством слушал он изложение сна, изредка поглядывая на часы, жалея, что пятьдесят минут, отпущенные пациенту, еще не истекли. Насколько он понимал, сон этого парня свидетельствовал об утрате жизнелюбия и возникновении подспудной жажды смерти, желания покончить с собой, слабо подавляемого страхом и воспитанием. Интересно, долго ли он сможет противиться стремлению наложить на себя руки? Он ходит сюда уже три недели, но, если что и меняется, то только к худшему.
И вот, очередной сон. Психиатр смежил веки и перестал слушать пациента. Еще пять минут, сказал он себе. Еще пять минут, и этот болван уберется. А тогда, возможно, удастся подбить толстую белобрысую Ханну на дальнейшее экспериментирование. Накануне психиатр вычитал у Штекеля нечто весьма сладострастное.
Врач пытливо разглядывал мужчину. Густые брови, глубоко посаженные глаза, искаженные страхом и отчаянием черты.
— Мне надо сделать промывание желудка, доктор. Вы можете провести процедуру прямо тут, или придется ехать в больницу?
— А что с вами стряслось?
— Пилюли…
— Какие пилюли? И сколько?
Мужчина перечислил врачу, что входит в состав принятых им пилюль, и сообщил, что проглотил двадцать штук.
— Смертельная доза — десять, — просветил его врач. — Давно это было?
— Полчаса назад. Нет, даже меньше. Минут двадцать.
— А потом вы решили не совершать этой вопиющей глупости, так? Насколько я понимаю, вы так и не уснули. Двадцать минут? Почему раньше не пришли?
— Пытался вызвать рвоту…
— И не смогли? Что ж, попробуем вас прокачать, — решил врач.
Процедура оказалась весьма неприятной, а результаты анализа содержимого желудка — и подавно. К счастью, сказал врач, успели вовремя. Лекарство еще не всосалось в кровь, разве что совсем чуть-чуть.
— Жить будете, — заявил врач на прощание.
— Спасибо, доктор.
— Не стоит благодарности. Как вы понимаете, мне придется сообщить об этом.
— Лучше не надо. Я… я стою на учете у психиатра. По сути дела, я наглотался этой дряни скорее по недосмотру, чем по какой-то иной причине.
— Двадцать пилюль? — Врач передернул плечами. — Ничего себе недосмотр. Вот что, заплатите-ка мне наличными, и немедленно. Терпеть не могу посылать счета потенциальным самоубийцам: можно вообще ничего не получить.
— За такую цену вы лучшего дробовика не достанете, — сказал продавец. — Конечно, можно купить что-нибудь более точное и дальнобойное, с прибамбасами. И стоить будет всего на несколько долларов дороже…