Двадцать шесть метров отделяли подвал табачной лавочки от подвала музея. Где-то тут должна быть еще одна дверца. Кори водил лучом — влево, вправо, вверх, вниз. Сердце колотилось у самого горла. Он приказал себе не волноваться. Еще раз осмотрел кладку. Что это? Некоторые кирпичи отличались цветом и были изъедены влагой не так безжалостно, как их соседи. Проем заложили! И не поставили о том в известность архитектурное управление. Это было вопиющее нарушение инструкций, однако Кори несказанно обрадовался ему. Если бы дверь сохранилась, еще неизвестно, сколько бы он с ней промучился.
Мартин открыл сумку с инструментом и достал зубило и молоток. Экипируясь, он старался предусмотреть все неожиданности и теперь мог гордиться собой.
На стыке старой и новой кладки цементные швы были подобны губке. Лишь полчаса понадобилось, чтобы расковырять и оббить их. Затем Кори достал маленький ломик, засунул в щель, навалился всем телом, и кирпичи посыпались к его ногам.
Перед ним был сомкнутый строй костюмов и платьев, принадлежащих разным историческим эпохам. Запустив руки между камзолом флотского офицера и римской туникой, Мартин раздвинул вешалки и проник в помещение, заваленное продуктами жизнедеятельности музейных мастерских. Головы, руки, парики, глаза в стеклянной коробке. Зрелище было жутковатым, но Кори в эту минуту испытывал иные чувства. Он был радостно возбужден. Все шло по плану, и место это было ему знакомо. В поисках туалета он уже оказывался здесь, и был выдворен человеком, наносящим слой пудры на восковое лицо Бенджамина Франклина.
Дверь, ведущая в коридор, была приоткрыта. Кори опустился на четвереньки. До распределительного щитка добираться придется таким не слишком удобным, но безопасным способом.
Над ним проплыло окно комнаты охраны. Из-за стекла пробивались звуки музыки — секьюрити внимали ночному музыкальному каналу. Или спали, что вероятнее. Проверять так это или нет Мартин не стал. Впереди его ждала сложная задача: предстояло вновь продемонстрировать умение укрощать электронику.
Он справился. Зафиксировав картинку пустых залов на пленке микрокамеры, он подключил ее к сети и безбоязненно вышел на середину зала. Охранники его не увидят, даже если проснутся.
Богиня стояла в окружении представительной, но не самой симпатичной компании. Ненавистный ему Джон Кеннеди. Сталин. Выпятивший пузо Черчилль. Слащавый Элвис Пресли. Вместе с тем эти застывшие фигуры и лица служили неплохим фоном, оттеняя неувядающую красоту Мэрилин Монро. Она была как живая! Чудилось, еще мгновение — и полетит, еще секунда — и губы ее изогнутся в капризной зовущей улыбке.
Мартин склонился в поклоне. Выпрямился, коснулся рукой ее пальцев. Они были теплые! Он решился на поцелуй и понял, что не ошибся: пальцы Богини и впрямь были полны жизненного тепла. Волшебство! Чудо! Но только не обман чувств.
Слева раздался странный чмокающий звук. Справа — мелодичный перезвон. Кори повернул голову. Пальцы Пресли перебирали струны гитары! Мартин посмотрел в другую сторону. Премьер-министр Великобритании отлепил сигару от угла рта, и теперь его рука медленно опускалась на колено. А товарищ Сталин дергал усом и хмурил брови.
Легкий треск заставил Кори оглянуться. Монстр в черном плаще с лицом Белы Лугоши восставал из гроба. Его руки силились вытащить осиновый кол, пронзивший грудную клетку. Граф Дракула явно собирался вернуться. Рядом с титулованным вампиром тем же занимались шесть жен кровавого короля Генриха и Гай Фокс, один из авторов знаменитого Порохового заговора. Они шевелились! Они двигались! Они возвращались к жизни!
И снова шорох. Шелест легчайшей ткани. Мартин смотрел и не верил глазам. Мэрилин Монро, его Богиня, приподнимала край платья, обнажая дивной красоты ноги.
Фонарик выпал из руки Кори, ударился, подпрыгнул и погас. Вслед за ним на пол рухнуло тело Мартина. Сознание его отключилось, не выдержав потрясения и мраком беспамятства оберегая себя.
Он очнулся, когда робкое утреннее солнце окрасило окна серым. Мартин пытался понять, где он и что с ним. В голове постепенно прояснялось. Он в музее. Он — преступник. Но почему он лежит? Тут он вспомнил ожившие фигуры и от ужаса зажмурил глаза. В зале было тихо, только на грани слышимости вибрировало стекло, пронизанное тончайшими нитями сигнализации. Этот комариный писк помог Кори уверить себя, что случившееся — всего лишь кошмар, наваждение, что истинный мир — привычный и понятный — там, за окном и стенами музея, с автомобилями, электричеством, склоками в правительстве и экономическим кризисом в России, из-за которого он лишился возможности.