Тишины не было. Дом большой, квартир пятьсот, поэтому парадные двери хлопали то и дело. Тамара ждала уже двадцать минут — без десяти двенадцать. Но она не только не огорчалась, а наоборот, ее грудь задевала странная толчкообразная радость. Ночь, поездка, неизвестность — чего же не ликовать? Ветерок… Ветерок с озера Длинное бередил ее сердце. Чем же? Запахом воды и мокрого песка. На этом песке она познакомилась с Сашей. На этом песке они загорали, на этом песке…
Рядом остановилась незнакомая машина. Кто-то из жильцов? Дверца щелкнула. Показавшаяся рука ее поманила. Видимо, хочет узнать номер дома… Тамара подошла. Манившая рука ухватила ее за край распахнутой куртки и мягко увлекла в салон. Машина понеслась. Тамара ничего не спрашивала, поддавшись скорости. Молчал и Саша. В кратких световых бликах от бегущих фонарей она разглядела, что на нем широкая, прямо-таки распятая куртка с глухим воротом и широкополая темная шляпа. На коленях «дипломат» плоский, но широкий и длинный вроде сплющенного чемоданчика. Настоящий детектив.
Город перешел в парк. И парк как обрубили какие-то постройки, гаражи, склады. Улица превратилась в загородное шоссе. Поля, кустарники, огороды…
— Куда мы едем? — не выдержала Тамара.
Саша приложил палец к губам — она поняла, что лучше молчать.
Поля, кустарники и огороды кончились — пошли дачи. Из-за скорости и малого обзора Тамара не могла понять, какой поселок миновали. Шоссе вбежало в лес, и сосны заметались в свете фар. Машина на скорости проскочила железнодорожный переезд и свернула на проселочную дорогу.
Несколько дач стояло на краю оврага. Саша приказал себе:
— Стоп!
Машина остановилась, и они вышли. Безмолвие с темнотой как бы приняли их в себя. Они пошли по узкой заросшей улочке. Под ногами желтел песок и шуршала трава. Гроздья незрелой черноплодки задевали лицо. Окна светились только в двух домиках. Улочка оборвалась так же неожиданно, как и началась. Они подошли к последнему домику, стоявшему на краю оврага.
— Томик, этот дом мне надо обыскать.
— Зачем?
— Есть сигнал, что хозяин торгует оружием.
— Почему ты один?
— Томик, я вооружен.
— Но почему… ночью?
— Днем здесь бывает хозяин.
В слаболунном свете она видела острые и тонкие поля шляпы, острый нос и острый подбородок — в лице что-то от большой птицы, от орла. Саша протянул ей какой-то предмет. Она удивилась:
— Что это?
— Камень. Если кого увидишь или услышишь, швырни его в стену. Да не дрожи, я тут уже второй раз.
Он открыл калитку, поднялся на крыльцо, повозился и вошел в дом. Тамара вглядывалась в улицу, привыкая к темноте. Не темнота, не чернота, а желтизна — желтый песок и желтая луна.
Кажется, это зовется «стоять на стреме». Ни людей, ни шорохов. Она повернулась спиной к дому…
Тот стоял не на краю оврага, а на краю громадной воронки, на краю песчаного карьера, на дне которого блестела водица, как остекленевший гигантский глаз. Черные сосны готовы были съехать по склону вниз — уже кривые корни висят над обрывом; и валуны готовы, притаившись, как дикие звери. Земля разверзлась, другая планета… Жутко…
На плечо опустилась из ниоткуда рука; Тамара вздрогнула и уронила камень. Саша усмехнулся — его лицо было из желтой резины.
— Все, на этот раз грузанулся.
Они пошли к машине. Там он посадил ее на заднее сиденье, включил в салоне слабенький свет, дал подержать кейс и отлучился в кустики. И Тамара не удержалась, тем более что замки поддались легко, как клавиши пианино, — от крыла кейс…
Она ожидала увидеть все, что угодно: оружие, деньги, наркотики, драгоценности… То, что лежало в чемоданчике, не имело объяснения и не укладывалось в сознание.
Прислали новый кадр, лейтенанта. Работу знает только по милицейским сериалам да по стажировке. Но майора смущало не это — обкатается. Вот внешний вид… Открытое белое лицо, на котором безмятежно-распахнутые голубые глаза, словно он пришел не в уголовный розыск, а в кукольный театр; светлые, но ворсистые бровки; ядрена-матрена, прямо-таки алые губки, которые как бы выглядывают из белокурых кудрей, висящих на ушах крупными кольцами.
— Я не гомик, — усмехнулся лейтенант.
— Правильно, и я вот сижу и думаю: нет, этот парень не гомик.
— По национальности белорус.
— Конечно, и я подумал! Владимир Чадович, белорус.
По белому лицу нового оперативника пошли легкие алые разводы. Леденцов гмыкнул: и это хорошо, значит, парень волнуется — живой, значит. Стрелять, драться, следить и писать рапорта его научили. Научили служить в милиции. А сумели ли втолковать, что он вливается в братство, повязанное дружбой, кровью, безоглядной работой и безденежьем?