— Как муж? — задал и я дежурный вопрос.
— Сперва думала, что шпион…
— Это с чего же?
— Каждый день куда-то бегал в шесть утра. Я еще сплю. А на днях застукала.
— С передатчиком?
— Пиво в ларьке «24 часа» пьет.
Запах кофе — запах покоя. Им веяло от варочного агрегата, от дебелой Машиной фигуры и от ее слов, далеких от протоколов, очных ставок, краж и убийств. Мне не хватало глупого разговора — мне требовался глоток простоты.
— Сергей Георгиевич, по поводу желудка к врачу обращались?
— Все некогда.
— Часто обращаться к врачу — это культурно.
— Начнут всякие процедуры…
— Я вам дам хороший рецепт: высушите черных тараканов, истолките, залейте водкой и выпейте.
— Маша, где взять черных тараканов?
— Хотите, я у своего соседа наловлю?
— Как-нибудь потом…
Меня ждала свидетельница Тамара Ивановна Самоходчикова. Я тосковал по простоте… Неброский жакетик, неопределенно-светлые волосы, неяркая выцветшая косметика, и лицо, на котором все было и вроде бы ничего не было. Наверное, ведущий специалист и Мазин тоже тянулись к простоте. Но фигура у нее, как у топ-модели.
Я поспрашивал ее о житье-бытье, о работе в больнице и даже о погоде. На цель допроса она вышла сама:
— Меня вызвали из-за Мазина?
— Да, расскажите о нем.
— Яс ним… дружила недолго.
— Что он был за человек?
— Мужчина как мужчина.
— Ну, все мужчины разные.
— Курил сигареты «Парламент»…
Человек, вызванный на допрос, чувствует себя неуютно. Самоходчикова казалась зажатой, словно на нее давили физически.
— Говорят, Мазин любил деньги? — попробовал я оживить разговор.
— Как и все.
— Ездил за рубеж, работал у негра…
— Сейчас многие ездят.
— Ну уж многие, — усомнился я, потому что ни разу не ездил.
— Светка из лаборатории «Химмаша» год прожила в Египте.
— Много привезла?
— Пять килограммов, как из шоколада.
— Привезла пять килограммов шоколада? — не уловил я.
— Негритенка родила.
— И что дальше?
— Оставила его своим родителям и опять уехала в Египет.
— Ага, за новым негритенком, — не понял я ситуацию.
Рассказав историю про Светку, Самоходчикова спохватилась, словно выдала военную тайну. Вроде бы, негритенок к убийству инженера отношения не имел.
— Говорят, Мазин давал деньги под проценты…
— Мне не давал.
— А другим?
— Ничего про это не слыхала.
Причину убийства я знал и не хотел, чтобы информация расползлась, поэтому разговор о платине не заводил. В сущности, меня интересовало лишь окружение инженера.
— С кем Мазин дружил?
— По-моему, ни с кем определенно.
— Дома у него, разумеется, бывали?
— Редко.
— Почему он уволился с «Химмаша»?
— Я не спрашивала.
— И почему пошел в дворники?
— Не говорил.
— Скрывал?
— Мы уже тогда начали расходиться.
— Ну, а под землей? — спросил я как бы в упор.
— Что… под землей?
— Бывали с Мазиным?
— Зачем под землей… Мне и на земле хорошо…
— В подвалы с ним ходили?
— Зачем в подвалы… У меня своя квартира…
Блеклая кожа порозовела. Стул под ней начал шататься, словно Самоходчикова намеревалась вскочить и убежать. Неужели она имеет отношение к убийству? Интуиция этому противилась. Но за двадцать лет работы бывало, что интуиция и подводила. Память мгновенно выдернула из них, из двадцати лет, гражданина Бала-ганского, которому я поверил. Про свою любовь он говорил: «Мы нашу любовь пьем по капле» — и пропитывал ее одежду солями таллия, чтобы вылезли волосы и облысела голова, как дынька.
— Тамара Ивановна, вы что-то скрываете.
— Я? Зачем… Не скрываю…
— Видимо, у нас с вами разговор еще впереди.
— Я проста, как с моста…
Последние дни майор Леденцов не подчинялся ни обстоятельствам, ни приказу, ни самому себе — он был во власти памяти. Вернее, беспамятства. Кто он, где встречался, когда — этот убийца, орудующий уколами? Желание вспомнить засело в мозгу кислотной раздражающей каплей.
Леденцов понял, что эта капля мешает жить и работать. И она, кислотная капля, не по зубам его воле — память упрямилась. Ей требовался допинг в виде какой-то смежной информации. И все свободное и несвободное время майор начал сжигать ради нее, смежной. А ведь у него дела. Он замначальника угро…