Тамара боялась поднять глаза. Видимо, он усмехнулся. Это ее ободрило.
— Саша, ты не бандит?
— Вот женщины! Почему сразу бандит, а не генерал?
— Молод для генерала.
— Мент я, элементарный опер.
— И что делаешь?
— Сериалы смотришь? То и делаю.
— Ловишь преступников?
— Как кроликов.
— И такие же случаи, как в кино?
— Еще покруче. Вчера ночью брали наркодельца. В приборы видим, что сидит в большой комнате, лампа горит. А рядом в маленькой комнате темно. Дверь он не откроет, у него автомат. Ну, по чужому балкону прокрался я до окна темной комнаты, выдавил стекло, влез и ворвался в большую комнату. Наркодельца уложил на пол, вбежали ребята…
— Господи, страх-то какой.
— Слушай дальше. Зажгли свет в меленькой комнате — труп на кровати.
— Наркоделец убил?
— Я.
— Не понимаю…
— Больная старушка увидела, как я лезу в окно — инфаркт.
Он еще рассказал две истории. Тамара слушала почти растерянно — они были интереснее и страшнее телесериалов. Странные люди, незнакомые слова, дикие ситуации…
Темное облако заслонило солнце. И мгновенно, словно сидел в засаде, засквозил холодный ветерок. Тамара поежилась и показала на девятиэтажку, стоявшую за их спинами:
— Мой дом.
— Совсем рядом.
— Не выпить ли горячего кофейку?
— Ас кем ты живешь?
— Одна.
Перед замначальника уголовного розыска сидел капитан Оладько, но Леденцов смотрел на обложку журнала. На ней бурлила, кипела и взрывалась Вселенная. Ученые говорят, что она сжимается-расширяется. Вечно, по кругу, без цели и смысла. Майору это напоминало оперативную работу. Ловишь, сажаешь, морду бьешь, а преступность не убывает. Как Вселенная: то сожмется, то расширится.
— Виктор, ты в каких сферах вращался?
— Я, товарищ майор, не VIP-персона, до сфер не взлетаю.
— Среди людей же…
— Главным образом, среди бандитов и проституток. Правда, одного дворянина знаю, бомжа Чушку.
— Что… подлинный дворянин?
— Предки во дворце жили. И он мне этот дворец показывал.
— Какой же?
— Зимний, на Дворцовой площади.
Крупное костистое лицо капитана ничего не выражало. Леденцов думал, чем и как питается капитан. Ничем, потому что на лице признаков живой плоти не наблюдалось: уж казалось бы, нос, предмет хрящевато-рыхлый, — выглядел пластмассовым.
— Оладько, я имею в виду сферы физические: воду, воздух…
— В воздухе, в самолете брал угонщика. Из воды вылавливал… Из болота тащил… С высоковольтки снимал… Ну, а всех остальных задерживал на поверхности матушки-земли.
— А под землей?
— В метро, что ли?
— В подземельях.
— У нас нет подземелий.
— Капитан, город стоит на пустотах, коллекторах, дореволюционных галереях, провалах… И там бродят диггеры.
— Собачники?
— Почему собачники?
— Дог, собака.
— Не доггеры, а диггеры.
Капитан понимал, что разговор к чему-то ведет. Уж хотя бы потому, что перед начальником лежала официальная бумага из Главка. Леденцов пошевелил ее, словно хотел вытрясти из текста побольше информации. И вытряс.
— Диггеры — это любители бродить под землей. Говорят, там много интересного. Один мужик собрал коллекцию диковинных старинных бутылок.
— Небось, пустых?
— Но от диггеров много вреда, — не поддержал майор шутки. — Портят коммуникации. Трубы ломают, проводку рвут, грунты смещают…
— Руками?
— Зачем… Они ходят с фонарями, саперными лопатками, в гидрокостюмах. В Третьем переулке земля бьет током… Они чего-то там копнули, и четыре подвала залило водой. На улице Кирпичной из люка хлещет кипяток…
— Трубы надо менять, — буркнул капитан.
— Оно конечно, но и диггеров надо урезонить. В этом году уже двое погибло — задохнулись.
Оладько уселся поудобнее — эти диггеры оперативной работы не касались. Колени длинных капитанских ног были почти вровень со столешницей, но он их надстроил, положив сверху костистые, вернее, костяные кулаки, белесые от сухости. Капитан никогда и никуда не спешил. Он не просто сидел, а сидел неторопливо. И Леденцов вспомнил мысль следователя прокуратуры Рябинина: тот, кто торопит время, упускает жизнь. Все-таки жизнь Оладько поторопил:
— Что требуется от меня, товарищ майор?
— Пугнуть этих диггеров…
— Гранатой?