Доглотав остатки молока, я спустился к себе. Где-то в дневнике у меня записано, что наказывать надо не только за действия, но и за помыслы. И может быть, прежде всего за помыслы. Действия видны, проявились, нарыв лопнул… А помыслы внутри, неизвестны, зреют, и носитель их живет в обществе и может слыть приличным человеком. Помыслы… Шампур своих помыслов не таил, приличным не был и болтался среди людей со шприцем в кармане. Кражу у бизнесмена Дощатого мы уже проворонили.
Леденцова я отыскал только с третьей телефонной попытки.
— Боря, у тебя есть гражданская специальность?
— Армия, училище, служба…
— Что будешь делать, если тебя выгонят из органов?
— То, чему научился в милиции: преподавать рукопашный бой, пойду в охранники, водилой могу…
— Хило, майор.
— Тогда стану предпринимателем: открою бордель под названием «Империя чувств».
— Боря, я сед и благообразен. Возьмешь меня швейцаром?
— А нас выгонят обоих?
— Разумеется.
— А что нужно сделать, чтобы оставили?
— Немедленно арестовать Шампура.
— Так, связываюсь с Чадовичем…
— А я пошел к прокурору за санкцией.
Лес начинался у самой платформы. Среди сплетения тропинок и дорожек Саша выбирал какую-то одну. Ельник расступился, словно его раздвинули — раздвинуло болото, пахнувшее багульником и сероводородом. Саша усмехнулся:
— В прошлом году здесь мент утоп.
— Мы-то пройдем?
— Обойдем. К Осиновой роще все прут с другой стороны.
Болото уперлось в бугры. Под ногами захрустели сухие ветки и зашуршала прошлогодняя трава. Не было еще грибов, поэтому в лесу дрожала июльская тишина, лишь птицы да насекомые, но это не шум. Начиналась осиновая роща… Видимо, из-за частоты деревья росли пряменько и гладко, как отшлифованные.
— Саша, осина — не осина.
— А кто же?
— Правильное название «тополь дрожащий».
Видимо, Саша тут бывал. Он скинул с плеча тяжкую сумку и взялся за костер. В яме, припорошенной сухим мхом, лежали толстые сосновые жердины. Огонь меж двух валунов загудел. Тамара удивилась:
— Как ты ловко…
— Жизнь научила.
— Саш, а какое у тебя образование?
— Я же говорил, высшее: кончил школу крупье.
Сперва она хотела спросить, что это за образование; потом хотела засмеяться, но ее внимание удержали сверкнувшие на солнце четыре коротких шампура, из белого металла, как горящие стрелы. Из сумки появился пластиковый пакет с кусками мяса, уже готовыми для шашлыка — вымоченными в уксусе, с луком, с перцем. Тамара подумала, что Саша хозяйственный — из него выйдет отменный семьянин. И она не удержалась, когда он достал сыр, конфеты и персики:
— Деньги не бережешь…
— А я не лох.
— Жить надо экономно.
— А еще как надо жить? — хихикнул он.
— Ну, по-человечески…
— Жить надо современно. Ясно?
— Смотря что понимать под современностью.
— Автомобиль, доллары, видик, пиво, секс. И шашлыки!
— Саша, а любовь, семья, дружба?..
— Томик, не будь коммунякой.
От толстых дров осталась рубиновая груда углей. Саша пристроил над ними нанизанные шампуры. Тамара расстелила на травке полиэтилен и хотела придавить края камнями, но Саша выкатил четыре бутылки пива. И продолжил, видимо, задевший его разговор:
— Есть мул, на котором ездят, а есть тигр. Я хочу быть тигром. Его шкура стоит десять тысяч долларов. А ты знаешь, что тигр может совокупляться каждые двадцать минут? Большинство лохов пьет кофе растворимый. А я хочу пить особый, который растет на каком-то плоскогорье и стоит тысячу долларов чашка. Можно трястись на четыреста двенадцатом «Москвиче», а я хочу ездить на одной из моделей «Ауди». А их пять тысяч.
Тамаре хотелось услышать не общие рассуждения, а что-то об их совместной дальнейшей жизни. Но, выпив бутылку пива, Саша без намеков и ласковых слов повалил ее на спину, освободил от трусиков и занялся своим мужским делом — под ними только полиэтилен скрипел…
Но призывно потянуло слегка подгоревшим жареным мясом, от запаха которого затрепетали листья осины. Саша вручил ей дымящийся шампур. Ели молча, потому что мясо оказалось жестковатым. Запивали пивом.
— Саша, а ты водку не уважаешь?
— На работе — нет.
— А сейчас ты на работе?
— Частный детектив всегда на работе.
Когда-то Тамара была на седьмом небе — трудиться вместе с любимым человеком… Но работа оказалась непонятной, ночной и нервной. И она никак не могла освободиться от горечи, осевшей в памяти вроде ржавчины — вечер с немцем.