И рядом Саша: такой же, каким был всегда, потому что он единственный. Заточенный подбородок, целеустремленный нос, неустрашимый взгляд, казалось бы, далеких глаз… С той же дурацкой наколкой на плече — кинжал, обвитый змеей. С розовым шрамом на кисти, который Тамара любила поглаживать. Даже сумка та же с такими же фруктами, словно они их тогда не доели. Саша неожиданно рассмеялся:
— Видишь двух фраеров: якобы в шахматы играют?
— И что?
— Плавки у обоих синего цвета.
— Ну и что?
— В ментовке выдали. Сексоты, меня пасут.
— Твоя мнительность…
Саша с разбегу прыгнул в воду и ушел в нее. Тамарино благостное настроение начало таять, как мороженое на солнце. Она посматривала на шахматных игроков искоса, чтобы не заметили: неужели в милиции всем выдают синие плавки?
После прохладной воды Саша свободно растянулся. Тамара сочла момент подходящим для запасенных вопросов, осторожных, почти боязливых:
— Саша, ты… с плохими людьми не связан?
— Что за «плохие»?
— Бандиты, воры…
— А воры — это кто?
— Кто берет чужое, — удивилась она вопросу.
— Томик, в газете было… Один наш нефтяной фраер сообщил, что будет платить налоги со своего состояния. А сколько у него, думаешь?
— Неужели миллион рублей?
— Семь миллиардов долларов! Ну, что — он их заработал?
— Не знаю.
— Можно ли у него красть? Да нужно! Потому что мы отдыхаем на вонючем берегу дерьмового водоема, а они лежат на тропических островах.
Сказано было с ненавистью, спугнувшей все другие ее вопросы. Под воровством она понимала карманников и домушников. Человека, имеющего семь миллиардов долларов, Тамара представить не могла. Действительно, где взял: таких денег не заработать. И куда он будет их девать?
С того близкого берега периодами накатывался хоровой ликующий крик. Там функционировал аттракцион «Тарзане»: с пятидесятиметровой вышки прыгали люди, привязанные за ноги резинкой. Саша поднялся.
— Сплаваю на тот берег.
— На «Тарзане»? — испугалась Тамара, потому что прыжки с высоты шестнадцатиэтажного дома не каждый выдерживал.
— Да нет, сигану вон с той ржавой штуковины… Он вошел в воду и поплыл бесшумно, как рыба. И опять ее не позвал. Тамара закрыла глаза: ждать тяжело, а какое блаженство, когда дождешься…
Леденцов считал себя плохим начальником: хорошие руководят, а не сами бегают. Нападение на Чадовича окончательно лишило его управленческой струнки, вернув былой оперативный зуд. Майору хотелось вместе с ребятами бежать, следить, поймать, да хорошо бы этот Шампур оказал сопротивление…
Леденцов позвонил Рябинину.
— Господин следователь, ну?
— Санкция на арест ждет, господин майор. А Шампур-то где?
— Найдем.
— Боря, мы так и не выяснили его связей. Прошлое знаем, а настоящее?
— Преступное.
— Откуда он берет информацию? Через какие каналы вышел на Гюнтера? Допустим, о платине узнал из газет… А где узнал о раритетах Чубахина? Как узнал про куклу-медвежонка? Где получил информацию, что бизнесмен Дощатый хранит деньги на своей квартире?
— Возьмем его и все узнаем.
Леденцов торопился в больницу. Чадовича он еще не видел, поэтому ничего кроме злости майора не терзало. Злости на власть, на правоведов и на общественную реакцию. Во всех странах нападение на полицейского сурово карается. Поэтому их и не трогают: с момента образования ФБР в 1923 году погибло всего двадцать три агента. За убийство сотрудника полиции наказание однозначное — смертная казнь…
Майора ввели в палату и указали на кровать. Там лежал человек неопределенного возраста с забинтованной головой. Бледность щек сливалась с белизной бинта. Никаких белокурых локонов, никаких голубых глаз. Леденцов не удержался:
— Это кто?
— Ваш сотрудник.
Взгляд Чадовича ничего не выражал, убегая в какую-то лишь ему ведомую даль. Сквозь людей, сквозь стены… Взгляд ни на что не направленный — взгляд вообще. И тогда Леденцов понял, что лейтенант его не узнает.
Чадович закрыл глаза. Доктор тронул майора за руку:
— Оставим его, больной уснул.
В кабинете врача майор опускался на стул медленно и безопор-но, как подпиленное дерево. Оторопь, которая была на лице в палате, сменилась гримасой почти физической боли. Доктор, молодой парень, спросил:
— Спирту хотите?
— Чуть-чуть, граммов сто.