— Нэ надо стрэлять!
И окно задраилось металлом, как люк подводной лодки.
Сквозь стены звуки с улицы почти не проникали, приемник выключен, семья кавказцев заперта на первом этаже… Тишина, как в зимнем лесу. И холодно, потому что камень летнего тепла в дом не пропускал. Тамара сидела на диване, куталась в теплую кофту и смотрела на окно, словно под ним лежал снег. Мамина молитва, давно забытая, вспомнилась отчетливо и вся, как только что заученная:
— Царица моя преблагая, надеждо моя Богородице, приятели-це сирых и странных…
Вошел Саша. Качнувшись, он стал у окна, глянул наружу и повернулся к ней. В одной руке фужер, в другой бутылка. Красное ошпаренное лицо, переходящее в красную ошпаренную шею, сорочка, под которой красная ошпаренная грудь, расстегнута нараспашку.
— Что, подруга, взопрела от страха?
— Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощ-ну мя яко странна.
— Дау тебя от страха крыша поехала.
— Обиду мою веси, разреши ту яко вопиши: яко не имам иные помощи разве Тебе…
Он налил половину фужера и начал пить мелкими глотками, не морщась, с лицом бесстрастным, словно делал серьезную работу. Тамара не узнавала его: куда же делся тот, первый, со шрамами, которые можно было ласково поглаживать?
— Тебе, о Богомати, яко да сохранишь мя и покрыеши во веки веков. Аминь.
Спокойной любви не бывает. А любовь с трупами, кровью, выстрелами бывает? Спокойной любви не бывает, а любовь беспокойная требует силы. У нее они кончились, да и были ли? Слабая натура… Невропатолог в больнице про нее сказал, что она гипна-бельна. Значит, поддается гипнозу. Но ведь в любви всегда один гипнотизирует другого?
Где-то высоко дробно застучало, словно по небу рассыпали камешки. Саша бросился в угол и схватил автомат:
— Сволочи, на крышу забрались!
— Саша, не надо!
— А я что? Я обороняюсь.
— Они же убьют и тебя, и нас…
— Но ментов пять я положу.
— Зачем? Ну зачем? Неужели нет выхода?
— Выхода?..
Саша задумался. В груди Тамары екнула надежда: он же умный, деловой, предприимчивый. И разве зря вспомнилась Молитва ко Пресвятой Богородице, которую мама привезла из какого-то Смоленского храма? Вот Саша отложил в сторону автомат… Подошел к ней, сел рядом и прислонился своим нервным плечом к ее плечу.
— Томик, есть выход.
— Я же говорила…
— Ты можешь меня спасти.
— Я? Как?
— Женщин не расстреливают и пожизненное не дают.
— Мне-то за что пожизненное?
— До твоей бестолковки не дошло.
— Нет, понимаю: помогала тебе, тоже в чем-то виновата…
Он плеснул в фужер судорожно и так же выпил. Не пить бы ему больше, а разве об этом попросишь, когда его глаза мутнеют до бессмысленности? К чему сказал о расстреле? Но, когда он ее обнял, Тамаре показалось, что глаза его просветлели — лишь блеск остался.
— Томик, за что мне влепят в лоб пулю, за то тебе дадут пять лет общего режима.
— Не понимаю…
— О любви говорю, мать твою, о любви!
— Саша, успокойся.
Тамара провела ладонью по его пылающей щеке, отчего он спросил почти тихим голосом:
— Ты меня любишь?
— Сколько раз повторять…
— Тогда возьми на себя.
— Что взять?
— Хотя бы пару трупов.
Надежду, которая екала в груди, начал разъедать страх. Нет, не тот, который был до сих пор, не боязнь за его жизнь и за свою судьбу… Страх совершенной непоправимой ошибки. Да и страх ли? Каким словом можно выразить то, что еще тяжелее обиды? Он преступник — и с этим она смирилась, — потому что любил ее, но теперь…
— Саша, неужели меня не жалко?
— Отсидишь и выйдешь.
— Мне бы надо тебя ненавидеть, а я люблю…
— Давай по эпизодам. Укол старику ты ведь сделала?
— Нет, не я.
— Не блефуй, а вспомни. Ты же его уколола!
— Разве…
— Вспомнила? А укол Мазину в подвале помнишь?
— Нет.
— Взяла металл и на второй день отвезла в гостиницу своему подельнику Гюнтеру. Разве не так?
— Так.
— «Медвежонка» на даче стибрила и тоже передала Гюнтеру в аэропорту. Так?
— Так.
— Голубоглазый оперативник в лесу оступился и полетел в яму. Так?
— Так.
— Фальшкупюры им не доказать. Ну, а с трупом артиста Веткина я выкручусь. Допустим, необходимая оборона. Томик, двойника я год искал…
Тамара почти не слушала. Даже граната, которую она сквозь ткань ощущала в кармане его брюк, не трогала и не пугала. Тамара вглядывалась в его лицо. Длинный заточенный нос, узкий подбородок, остренькие скулы… Господи, да у него же морда клином!