Два светлых окна без занавесок, почти нет мебели, опрокинутые цветочные горшки и растения, безжалостно выдернутые, валялись — как сказать иначе? — со свернутыми набок головами. Еще свежие, еще не начали вянуть.
Я позвал дочку. Она вошла походкой тяжелой и неохотной, но тут же вздрогнула, как от пощечины.
— Боже!
— Кира Ивановна, а раньше тут был порядок?
— Я же их поливала…
— И кто это сделал?
— Варвар…
— Отец не мог?
— Он их вырастил.
Все имеет смысл. Поскольку большинство преступлений корыстны, моя мысль пошла в эту сторону.
— Кира Ивановна, тут были ценные растения?
— Вряд ли. Фикусы, алоэ, лимонное дерево, обезьянье дерево…
Я призвал криминалиста.
— Сфотографируй общий вид погрома, возьми земельки на анализ и попробуй найти отпечатки пальцев.
— Горшки слишком шершавы.
Такому крупному и развесистому дереву, как обезьянье, стоять бы в кадке или в ведре. Все же цветы росли в красных, по-моему, плохо обожженных горшках. Я не сомневался, что смертельный укол был связан с этим цветочным разбоем.
— Кира Ивановна, ночевать будете здесь?
— Да.
— Комнату с цветами мы опечатаем и завтра придем. Постарайтесь успокоиться и что-нибудь вспомнить.
— О чем?
— Обо всем, что касается жизни отца.
Мне тоже требовалось время подумать. Я составил протокол осмотра места происшествия, а майор опечатал комнату своей милицейской печаткой. На лестнице он спросил:
— Сергей, есть мысли?
— Боря, я знаю, кто разворотил цветы.
— Кто?
— Тот, кто сделал смертельный укол.
— А кто его сделал?
— Тот, кто звонил в «неотложку».
— А фамилия, господин следователь?
Пульс у Тамары учащался, ход ее жизни убыстрялся. С Александром она бывала через день — он работал, как правило, по ночам.
Они шли парком. Ей нравилась его походка: неспешная, вразвалочку. Взглядом ощупывал каждого встречного, видимо, профессиональная привычка.
Сели они на скамейку, которую пьяные ребята ночью отволокли с аллеи в кусты. Саша так ловко отсадил пивную пробку, что она спросила:
— Любишь… выпить?
— Пиво разве выпивка?
— Любишь пиво? — поправилась она.
— Устаю сильно.
Слова Александра грели ее. Побывав замужем, она усвоила мысль, что мужчина — не тот, кто силен и красив, кто красноречив и умен, мужчина — тот, кто работает. Если он много работает…
— Саш, любишь деньги?
— Ни хрена себе петелька!
— Как?
— С чего ты взяла, что люблю бабки?
— Если много работаешь…
Он усмехнулся: ряды зубов обнажились и выступили вперед заметным оскалом, еще сильнее заострив лицо. Он выдернул из кармана куртки зажигалку и высек огонь. Тамара отпрянула — не от огонька, похожего на прозрачную трепетную бабочку, а от непонимания смысла. Второй рукой Саша выдернул какую-то бумажку и поднес к огню — она загорелась неохотно. И половина сгорела, пока Тамара не сообразила, что сжигается сотенная купюра.
— С ума сошел! — Она вырвала уже никуда не годную сотню.
— Усекла?
— Нельзя так с деньгами…
— Не для них работаю.
— Тогда для чего?
Он не ответил, тоже разволновавшись. Выпил, не отрываясь, бутылку пива, помолчал и выдавил с явной неохотой:
— Для души.
— Для души дело трудным не кажется.
— Потому что я один!
— Саша, мне твоя работа до сих пор не известна…
Он задумался. Видимо, решал, открывать ли следующую бутылку. Тряхнув головой — мол, была не была, — Саша вжал свое плечо в ее грудь и спросил угрожающе:
— Молчать умеешь?
— О чем?
— О том, что я скажу.
— Закрою рот на замок…
— Учти, ради этой информации могут язык вырвать.
— Тогда, может, не говорить? — испугалась она.
— Томик, разве мы не на одной шконке?
— На одной…
Саша отлип от ее груди, опять широко взмахнул рукой и бросил ее во внутренний карман джинсовой куртки. Тамара непроизвольно отстранилась, боясь чего-нибудь вроде пыхнувшей зажигалки. Но в Сашиных пальцах оказалась крохотная затянутая в пластик книжечка. Какое-то удостоверение. Она раскрыла его неуверенно, словно опасаясь все того же огонька, способного выскочить и отсюда, «…внутренних дел»…» «капитан…» «…милиция…» Его фотография, гербовая печать…
— Саша, работать в милиции… Это разве секрет?
Он усмехнулся и спрятал удостоверение.
— Ты пропустила слова «уголовный розыск».
— Опасно?
— Я старший группы. Подобрались не сотрудники, а чурки. Труп в квартире. Смотрю, а где же голова? Нету, говорят. Отсечена и унесена. Мать их в затвор! В холодильник лень глянуть… Голова там, на блюде для студня.