— Время двенадцать ноль девять, начинаем эксперимент, — сказал Этьен, голос его слегка дрогнул, тогда Этьен кашлянул, прежде чем продолжить. — Филипп, подача импульса.
— Подача импульса начата, — эхом откликнулся техник, стоящий у машины.
— Жано, сопровождение сигнала.
— Готово, — ответил другой техник.
Этьен наклонился к Жану.
— Ты готов?
Старик едва заметно кивнул. Этьен Тойль открыл блокнот, который до того держал в руках, и на крошечном дисплее прочел вопрос:
— В городе Тивинь в 1971 году жил человек по имени Людвик Меерхоф, отец известного политического деятеля Карла Меерхофа. Вопрос: состоял ли он в период с 1970 по 1980 в партии Леперстоера, и если да, то участвовал ли в Конгрессе 1976 года? Это все.
Старик снова кивнул, потом облизал губы, еще раз вздохнул и закрыл глаза. Сомкнулись лишенные ресниц веки, неподвижной складкой застыли губы. Все его лицо приобрело твердость каменной маски — всего лишь на мгновение — и тут же снова оттаяло. Дрогнули веки, медленно приподнялись, и на Этьена обратился взгляд Жана — другого, чем тот, которого он знал. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, но потом стариковский взгляд снова потускнел, стал прежним, знакомым. Жан Ростон засопел, учащенно дыша.
— Повторить вопрос? — спросил Этьен.
— Не надо, я помню, — проворчал в ответ Ростон. — Меерхоф действительно жил с 1971 по 1975 в Тивине, но в партии никогда не состоял, а на Конгресс приезжал только в качестве журналиста. Вот и все.
Этьен покосился на стену из матового стекла. Рядом с дверью в стене должен был зажечься сигнал в том случае, если ответ старика не удовлетворял тех, кто находился за стеной. Но сигнал не горел, все было в порядке.
— Спасибо, дядя, — сказал он старику, и тот улыбнулся в ответ одними уголками губ.
Дверь в матовой стене бесшумно открылась, и в бокс вошел Робер Дюбуа. Он вежливо забрал у Этьена блокнот, затем поблагодарил Ростона.
— Напоминаю: все, что вы слышали в этой комнате, и все, что узнали по нашему поручению, является государственной тайной и разглашению не подлежит. Еще раз благодарю за сотрудничество, — и вышел своей мягкой скользящей походкой.
Этьен и Николя взялись за ручки кресла и покатили старика к выходу. Теперь старому Жану Ростону предстояло вернуться в хоспис — до следующего раза.
Из памятной записки членам специальной правительственной комиссии по вопросам использования темпоральной машины Лювиля:
«Тайм-джамперами называются люди, способные с помощью машины Лювиля высвобождать темпоральную энергию своего сознания для перемещения во времени в объективное прошлое. Число индивидов, наделенных подобной способностью, крайне мало, и задача поиска подобных людей весьма трудоемка, поэтому рекомендуется очень осторожно использовать их в целях комиссии. Ни в коем случае недопустимо принуждение к сотрудничеству и какие-либо насильственные методы в отношении этих людей. Для работы с ними рекомендуется привлекать родственников и наиболее квалифицированный персонал».
Молодой Жан Ростон стоял на дорожке сада, посыпанной гравием и обнесенной с двух сторон низенькой, в полметра высотой, изгородью из корявых деревянных столбиков. Он стоял и смотрел вперед, на простиравшийся перед ним яблоневый сад, на ряды низкорослых деревьев с узловатыми ветвями, обсыпанными, как бумажными конфетти, маленькими белыми цветами. «Яблоневый цвет в саду дядюшки Франсуа», подумал он. Это же весна шестьдесят первого года, президент де Голль и первый русский космонавт.
Он снова был молодым, снова стоял в саду, которого больше нет, любовался убеленными цветами яблонями, вдыхал свежий весенний воздух и радовался жизни. Над головой у него небо, чистое и прозрачное, как свежевымытое оконное стекло, и голубое, как юношеские мечты. Его мечты.
Он ждал опять, как и в прошлый раз, и в позапрошлый, и в самый первый, свою подружку Аве-лину, ждал шелеста ее кружевного платья и запаха цветочного венка у нее на голове. Они встретятся здесь, в саду, потом пойдут обедать к тете Флоре и дяде Франсуа, а потом…