С ними были их вожди: герцог Пруслас — столб темного пламени с головой ночного ворона, и повелитель водяных аналий маркиз Гамигин; страж Каакринолас, крылатый вождь человекоубийц, и сам Мастер Леонард, Великий Магистр шабашей, шеф ведовства и черной магии, как всегда погруженный в меланхолию, сопровождаемый иссохшими каргами и стригонами.
Небо над адским воинством темнело от туч львинозубой саранчи с человечьими лицами, однако их хозяина, Великого князя Аваддона нигде видно не было.
Князь Маммон тоже привел в последний бой преданных ему гипохтоний — убивающих дыханием рудничных тварей. Огромные стада их оставляли за собой безжизненные поля вытоптанной в пыль земли. Но и истерзанная гипохтониями почва не оставалась в покое: она вспучивалась безобразными волдырями, шевелилась, словно кишащий личинками труп, и, казалось, двигалась сама вослед войску — то, прячась под слоем почвы, ползли за Маммоном ужасные ми-зофаэсы, бегущие света странные демоны, слепые и почти бесчувственные. Они поднялись по зову хозяина из самых отдаленных глубин нижней преисподней и влеклись вперед, гонимые тысячелетним гладом — неизбывной жаждой к пожиранию живой плоти.
Маммона окружали его ближайшие соратники, первые в своем, некогда ангельском, чине. И толпа безликих диббуков следовала за ними.
Фобетор почувствовал, как кто-то трогает его за плечо, и с трудом отвел взгляд от развертывавшегося перед ним величественного зрелища.
— Что же это, стратор? — спросил подошедший Бухие Монту, бледный и потерянный — и следа не осталось от его обычной бравады. — Что-то будет теперь?
— Живой! — обрадовался Фобетор, хватая того за плечи. За время их совместных странствий он успел искренне привязаться к ветерану-эскувиту.
— Ты туда глянь, — прервал его Монту, указывая в сторону Морнегонды.
Мандатор посмотрел в том направлении, и его аж передернуло: сама ведьма куда-то запропастилась, не видно было, впрочем, и ее пентаграммы — зато всё это место покрывало сейчас белесое грибоподобное образование в полтора человеческих роста. И оно продолжало разбухать, расти, подыматься. Но главное — этот омерзительный вырост словно бы оживал, приобретая все большее сходство с человеческой фигурой. Да, так и есть! — морщинистое тулово зиждилось на паре кряжистых ног, кривых и коротких, из покатых плеч торчали бугрящиеся узлами мышц руки, толщиной сравнимые с древесными стволами, а вот головы у нарождающейся чудовищной твари не было вовсе. Зато было лицо, вернее, его уродливое подобие медленно проступало на богатырской, ритмично пульсирующей груди вызванного ведьмовскими заклинаниями существа. Вся эта антропогрибная масса непрестанно содрогалась и — росла, росла!
Грузное чрево, нависая над землею, соединялось с нею странным выростом, схожим с пуповиной новорожденного; отросток этот тоже размеренно пульсировал — то расширяясь, то вновь сужаясь — будто перекачивал жизненные соки земли. И в такт с пульсацией пуповины сотрясалась вся туша безголового монстра, с каждым толчком раздаваясь вширь и вверх. «Неужели вот это и есть он — Безначальный Сераф, Кромешный Владыка, Саббатеон Жизнекрушитель?!» — растерянно подумал Фобетор.
Как бы в ответ на его невысказанный вопрос, в груди чудовища что-то лопнуло, образовав пещеристую дыру пасти, и, подъяв кверху руки, едва не превышающие уже длиной брюхатое тулово, оно издало низкий утробный рык. Протяжный приветственный вой адского воинства был ему ответом.
Фигура Крушителя росла, наливалась мощью, становясь поистине циклопической; связующая его с землей пуповина яростно пульсировала — черные и алые прожилки так и змеились по ней, рождая причудливые узоры; да нет — Фобетор прищурился, всматриваясь — не узоры, а, скорее, какие-то письмена.