Чадович успокоился, потому что схлынула первая нетерпеливая волна надежды схватить преступника по горячим следам. Впереди был долгий и нудный период кропотливой работы, ни срок которой не известен, ни результат. А майор Леденцов требовал ежедневного отчета.
Лейтенант стоял у Собора, разглядывая нищих и каких-то личностей, скорее всего, бомжей. Молиться шли и шли. Наверное, не меньше, чем раньше ходило на партийные и комсомольские собрания. В ничем не занятой голове зарождались свободные мысли. Например, если столько верующих, то почему люди боятся смерти — ведь к Богу попадают? Если столько верующих, то почему?..
В сумке мелодично затренькало; только музыкальное ухо распознало бы, что это си-минорная соната Шопена. Чадович мобильник достал. Энергично-деловитый голос сообщил:
— Участковый тридцатого отдела милиции… Я насчет ориентировки про скрипку.
— Слушаю, участковый.
— Жильцы одного из домов сообщили, что вчера в двадцать два часа гражданин Танцулин вернулся домой с горбатым футляром в руке.
— Что за горбатый футляр?
— Для скрипки.
— Так может он скрипач.
— Оператор в котельной.
— Еду в ваш отдел.
Участковый, тоже молодой парень и тоже старший лейтенант, привез Чадовича в проходной двор и позвонил в квартиру первого этажа. Дверь открыл тощий мужчина с небритым лицом. Чадовича удивили его щеки, которые на худом лице подрагивали, как грязный студень.
— Гражданин Танцулин? — спросил участковый.
Вместо ответа, небритый мужчина приглашающе отступил вовнутрь квартиры. Милиционеры вошли. Хозяин квартиры сообщил почти доверительно:
— Я вас ждал.
Оперативники переглянулись. Участковый от вопроса не удержался:
— Почему же?
— Сколько веревочка ни вьется…
Чадович не удержался от другого вопроса, который вылетел из него, как пробка из бутылки шампанского:
— Где она?
— В комнате.
Участковый ловко защелкнул на руках Танцулина наручники. Чадович прошел в неприбранную комнату с неметенным полом, с грязной посудой на столе и тяжким спиртоносно-луковым духом. Футляр со скрипкой лежал на диване. Чадович подскочил и вовремя замер, вспомнив о процессуальном оформлении. Он достал мобильник и набрал номер.
— Товарищ майор, нашел!
— Где она?
— Лежит в футляре на диване. Как оформить: отпечатки пальцев, протокол изъятия, с понятыми?..
— Футляр-то открой, — посоветовал майор.
Чадович уже протянул руку, которая повисла недонесенной. Краем глаза он увидел в углу на стене… Скрипка висела открыто и простенько, как семейная фотография.
— До развода жена пиликала, — сказал Танцулин.
Лейтенант рывком открыл футляр — в нем лежала бутылка водки «Столичная».
— Из универсама. Сумки проверяют, а футляр стесняются. Ну, поллитровку и положу. Ребята, честное слово, всего бутылок пять вынес…
Валентин Павлович совершал утренний обход квартиры. Двухкомнатная малогабаритка, но ценность жилплощади определяется не метражом. В сущности, это был музей. Впечатление музейности складывалось и потому, что все предметы стояли-виседи открыто, напоказ. Кому? Редким понимающим людям. Какой же смысл иметь красоту и держать ее в сундуках? Он знал, что в раритетах смыслит немного, но они, раритеты, существуют не для искусствоведов, а для людей разных; раритеты творились не для каталогов, альбомов и диссертаций, а для того, чтобы человек ими любовался.
Валентин Павлович брел по квартире с чашкой кофе в руке…
Большая, до полуметра, икона в серебряном окладе, гравировка, полихромная эмаль по скани. Мастерская Павла Овчинникова, 1892 г.
Картина Абрахама ван Хуфа, редкий мастер XVII века, в Эрмитаже только одна его картина. Были сомнения, что это не подлинник, но говорят, что даже в Третьяковке есть подделки…
Пастель Николая Рериха, а рядом «Портрет мужчины с трубкой» неизвестного художника. Портрет не на полотне, а маслом на прокатной меди…
Еще две иконы. «Зачатие св. Анны», дешевенькая, купил за 50 долларов. А вот сколько стоило «Рождество Марии» XV века, он не знал. Коллекционеры-выжиги уверяли, что иконный бизнес приносил доходов больше, чем наркотики…
Серебряный кубок с крышкой и фигуркой, вес в два килограмма, изготовлен венской фирмой «Майер» в 1864 году. За кубок давали до десяти тысяч долларов…
Истинные коллекционеры, как правило, имели узкую специализацию. Марки собирали какой-нибудь страны, деньги — конкретного периода, книги — определенного направления. Даже живопись систематизировали: только портреты, только батальные сцены, только лошадей… Валентин Павлович был всеяден — лишь бы вещь ценная.