Они посмеялись. Майор добродушно, следователь обидчиво. И налил по второй кружке кофе, ссылаясь на американцев, которые пьют его постоянно и везде, кроме туалетов. Рябинин удивлялся, что майор не задает вопроса, который напрашивается сам собой. Вопрос напросился:
— Сергей, тогда как же ты работаешь?
— Парадокс! Помню все крупные дела за двадцать лет. Нет бытовой памяти, но есть профессиональная.
Леденцов обрадовался: за ней он и пришел, за профессиональной памятью. Вернее, за советом. И рассказал про хищение скрипки. Скрипки Таплера. Рябинин не понял беспокойства майора — впервые, что ли, крадут ценные вещи?
— Боря, эта кража заказная.
— Мы отработали коллекционеров, антикварные магазины, зарубежные каналы… Пусто.
— Тогда давай думать…
Они начали думать. Но что такое «думать» с точки зрения оперативно-следственного работника? Перебирать в памяти уголовные эпизоды.
— Боря, преступность специализируется. Есть, к примеру, пироманы — только поджигают. Есть только детей крадут или квартиры чистят, или карманники…
Леденцов понимал, что имени преступника следователь не назовет. Майору требовалось хотя бы направление, где искать; хотя бы пунктир в нужную сторону.
— Сергей, хочешь сказать, что скрипку взял человек, который специализируется на кражах скрипок?
— Нет.
— Ага, на музыкальных инструментах?
— Боря, измени ракурс. Глянь на вора не только как на охотника за прибылью, но и как на человека, имеющего свои пристрастия.
— Доллары — вот их пристрастия.
— Я вот уверен, что охотник за картинами карманником не станет.
Майор знал за Рябининым слабинку: поговорить на общие темы вроде смысла жизни или виктимности. Оно и понятно: оперативники крутятся в массах, в своем коллективе, в учреждениях и офисах.
Следователь же сидит одни в кабинете и, кроме вызванных повесткой, людей не видит.
— Сергей, к чему мне эти беседы?
— Не помню фамилию. Лет пять-шесть назад судили парня, который брал только дорогие и красивые вещи.
— Оладько его засек на краже уникального мобильника из слоновой кости.
— Вот! И ведь он, помню, к долларам не прикоснулся.
— Какой вывод? — спросил майор.
— Боря, есть личности, которые воруют только что-нибудь оригинальное.
— Что может быть удобнее денег, на которые теперь все купишь? Наша секретарша приобрела дерево квахукку. Вроде бы хинное.
— А кураж? Лет десять назад из оранжереи было украдено тридцать ценных, ценнейших орхидей. Не помню ни оперативников, которые работали по делу, ни имени вора, а вот названия цветов… Доротис пульхерриа. Но попался он на другой краже. Думаешь, чего?
— Слона из зоопарка?
— Из НИИ похитил редкоземельный металл родий. Его в год добывают пару сотен килограммов.
— Дорогой?
— В то время один грамм стоил восемьдесят долларов.
В то время… Леденцов поморщился: розыск будет походить на добычу грамма этого самого радия, то есть родия. Преступления десятилетней давности. И дело даже не в этом: сесть за компьютер, перелопатить архивы… Искать придется не по статьям уголовного кодекса, а смотреть характер преступлений. По оригинальности и необычности. Но ведь эти люди или отбыли, или завязали, или волокут новые сроки, или умерли… Фантазии следователя. Сомнения Леденцова Рябинин увидел:
— Боря, это всего лишь одно из направлений розыска.
— У меня на все направления агентуры не наберется.
— Одним агентом станет больше.
— Это кем же?
— Мною. Руководство договорилось передать дело о скрипке в прокуратуру.
— Тебе?
— Мне. Опять работаем вместе, бригадой.
Майор улыбнулся во всю ширину своего рыжего лица. Рябинин радости ему добавил:
— И дело о буденновской сабле тоже мне.
— А его-то почему?
— Боря, тебе не кажется, что у этих краж один почерк?
Чадович знал, что опыта у него маловато. Развеялось детское представление о работе уголовного розыска, как череде погонь, захватов и стрельб. Это для телесериалов. Оно и понятно: в кино не покажешь такую занудь, как сбор информации. А в сущности, уголовный сыск сводился к нему, к сбору информации. Правда, особой, которая отличается от всякой другой, как охотничье ружье от гранатомета.
А ведь любой студент ухмыльнется, прослышав, какие сведения зовутся в милиции информацией. И то: практика имеет дело с мегабайтами, гигабайтами и терабайтами. На магнитных носителях за год накапливается до двух миллионов терабайтов, а один терабайт — это миллион мегабайтов. В милиции же фраза свидетеля «Я узнала его на фотографии» — сколько это информации, один бит? — может повлечь оперативно-судьбоносные результаты. Розыск, опознания, арест, суд, многолетний срок лишения свободы…