— Приносили краденую скрипку Гварнери, XVII век, но это было лет десять назад.
Броде бы и все. Но директор огорошил:
— Кофе хотите?
Они сидели в небольшом кабинетике под широченным абажуром бронзовой лампы, наверное, века девятнадцатого. Отпив треть чашки, лейтенант ощутил усталость, тут же решив, что на сегодня это последний магазин.
— А кроме скрипки краденое приносили?
— Случалось. Как-то предложили гравюру Хокусаи, но мы шума не подняли. Грубоватая копия. Приносили «Ветку ландыша», нефрит и бриллианты, якобы Фаберже, но продавец назвать себя отказался.
— Интересные вещи у людей… А про скрипку не знаете.
— Дорогой, ценные инструменты идут по другим каналам.
Директор поставил чашку и как-то странно поперхнулся. Ничем, ни кофе, ни воздухом. Так давятся прыгнувшей в рот мыслью. Чадович ждал. Директор достал платок, вытер губы и сказал длинновато-непонятно:
— Молодой человек, начинать партию в шахматы белыми фигурами совсем не то, что начинать футбольный матч белым мячом.
Лейтенант кивнул и стал ждать. Антиквар тоже чего-то выжидал; видимо, возвращения той мысли, от которой поперхнулся. Они оба дождались.
— Не помню точно, но, видимо, пару дней назад зашел молодой человек и спросил: «Папаша, антикварные скрипки берете?» Разумеется, это обстоятельство я подтвердил. Он ушел и канул.
— Опишите его!
— Одежду не запомнил, но высокий, статный с правильными чертами лица. Видный парень.
— Что еще?
— Ей-богу, видел его секунду.
Чадовичу захотелось приподнять директора и потрясти вниз головой, чтобы вытрясти информацию, как металлические деньги. Но директор вспомнил:
— Через площадь есть кафе «Кровавая Мэри», я там иногда обедаю. По-моему, этот красавец тоже туда захаживает.
Здесь гулял свободный ветерок его семнадцатилетней юности, когда он толокся у стен Института театра и кино. Теперь, наверное, академия: группка девушек застила вывеску. Они, девушки, всегда были тут, и похоже, что те же самые, из его семнадцатилетия.
Он сидел на скамейке, меланхолично разглядывая молодежь. Казалось, что в этот престижный институт идет бесконечный прием. Сюда поступали с двух-трех заходов, пятьдесят человек на место.
На соседнюю скамейку уселось десяток галдящих девиц, как воробьиная стайка. Он довольно улыбнулся, перехватывая их любопытствующие взоры. Девочки со вкусом. Они уловили художественную связь, вернее, художественную организацию пространства. С одной стороны, прославленный институт, готовивший актрис и режиссеров. С другой стороны, мужчина на скамейке, неотъемлемо связанный с этим институтом: ясно-синие задумчивые глаза, густые темно-каштановые волосы, усики и бородка… Майка с набивным рисунком, наверняка от Версаче; пуловер со стразами; светло-коричневые, под цвет волос, замшевые брюки…
Девушки стремительно уходили парами, словно на ходу соскакивали с трамвая. Осталась одна, поглядывавшая на Голливуда чаще других. И хотя сидела она далековато, он спросил:
— Что сдаем?
Девушка, как птица на соседнюю ветку, перелетела на его скамейку:
— Я поступала, но не поступила. А вы режиссер?
— Как догадались?
— Это же видно, — вспыхнула она радостью.
— Но я режиссер особый.
— Какой же?
— Я ставлю трюки.
— Ой, как интересно!
Она сплела длинные белые ноги, которые находились в постоянном мелком движении, дергаясь туда-сюда… Белая кофточка да синяя юбчонка. Худенькие плечи, на которых рюкзачок, тощий, пустой, но модный, похожий на сухое насекомое.
— А я дважды поступала, — девушка пасмурнела. — Читала из Горького, «На дне».
— Э-э, милая, в этом твоя первая ошибка.
— Почему?
— Как тебя звать?
— Оля.
— Оля, теперь о рабочих, крестьянах и прочей шушере книг не пишут, пьес и кино не ставят.
— А о ком же?
— О VIP-персонах. Или о преступниках.
— Как же?..
— Публика любит успех и кровь. Глянь на сериалы.
Слова режиссера укротили ее порывистость. Он никак не мог определить цвет ее глаз: бездонные, а что там за бездонностью… Цвет ли какой, мысль ли с мыслишкой… Глубоко вздохнув для решимости, она спросила:
— А как вас звать?
— Аркадий Аркадьевич.
— Аркадий Аркадьевич, а пьесы вы ставите?
— Не одну.
— Какие, расскажите.
Трудность задачи придала его взгляду усталость. Он посмотрел вдоль улицы. Стояли последние теплые дни. Близлежащее кафе выставило столики на панель и раскинуло красно-белый тент — от лучей последних летних дней. Голливуд глянул на часы.