— Капитан, выходит, в кафе нет ни одного приличного человека?
— А мы с тобой? — хохотнул Оладько.
Директор магазина встал и направился к выходу, качнув головой. Значит, вызывал. Посидев минутки две, лейтенант нехотя двинулся в сторону туалета.
Директор тщательно мыл руки. Чадович встал рядом и включил воду: лишний раз избавиться от микробов не помешает. И не утерпел, зашипев напористо:
— Он здесь?
— Нет.
— А что?
— Длинный стол у музыкального автомата…
Лейтенант на этот стол особого внимания не обращал. За него садились выпить пива одиночки, забежавшие на полчасика. Директор продолжил:
— Если не ошибаюсь, там сидит человек, с которым ваш… гм… объект сюда захаживал.
— Какой?
— Маленького роста, в длинном пиджаке цвета подмороженного фрукта.
Человек маленького роста, в пиджаке цвета подмороженного фрукта скорым шагом вылетел из кафе — у Чадовича не было минуты вернуться и уведомить капитана.
Светлана Венедиктовна оглядела тридцатиметровую опустевшую комнату. Полгода ей потребовалось, чтобы после смерти мужа освободить квартиру от хлама. Оставила лишь то, что он любил и чем особенно дорожил. Но к чему какой-то вулканический булыжник, флаг неизвестной африканской республики, неподъемный якорь, репродуктор тридцатых годов?.. Или штабель икон, якобы старинных, написанных, как оказалось, на древесностружечной плите?
В дверь звонили. С годами здоровья не прибыло, но смелости наверняка. Вернее, безразличия к своей одинокой жизни. Она дверь распахнула… Казалось, юная девушка от испуга припустит вниз по лестнице. Пересилив себя, она спросила-утвердила:
— Светлана Венедиктовна?
— Да, но если вы из музея, то все уже распродано и роздано.
— Я из театра.
— Насчет акулы?
Девушка кивнула. Хозяйка дернула на себя дверь, пытаясь ее захлопнуть. Гостья вынужденно повернулась боком. Светлана Венедиктовна увидела рюкзачок, плоский и маленький, как лоскут ткани на лямках. Что в него можно положить, зачем он? Уже более внимательный взгляд, задержался на девичьем лице: печальном и вроде бы на глазах осунувшимся.
— Пройди, душенька. Что вам дались эти зубы? За ними приходил какой-то потрепанный мужичишко.
Девушка прошла в комнату и встала посреди молча и недвижно, как еще не проданный экспонат. И хозяйка спохватилась, что зря впустила незнакомку: видимо, будет плести про гастроли за рубеж, которые без акульих челюстей сорвутся.
— Душенька, что же ты молчишь?
— Мне тоже, зубы акулы.
— Ага, иначе срываются гастроли в Штаты, а?
— Нет, иначе я покончу самоубийством.
— Девочка, так грубо шантажировать нельзя.
— Я не шантажирую…
Она как-то ойкнула, словно подавилась. И зарыдала так громко, что Светлана Венедиктовна отпрянула. Сильнее всего ее почему-то испугал рюкзачок, который вздрагивал, словно в нем кто-то бился, Плачущий человек, стоявший посреди комнаты, неестествен. Поэтому хозяйка подвела ее к дивану и усадила:
— Ну, хватит, хватит. Плачешь, будто личное горе…
— Горе и есть, — пробилось сквозь всхлипы.
— Умрет кто без этих зубов или жизнь разобьется?
— Светлана Венедиктовна, моя жизнь разобьется.
— Ну уж?
— Я дважды проваливалась в Театральный институт. Готовлюсь к третьей попытке. Так ведь опять провалюсь.
— А зубы при чем?
— Если принесу эти зубы, то меня примут. Обещали!
Ольга вытерла слезы и спохватилась: она забыла про этюд и перевоплощение. Говорила то, что нахлынуло, может, так и лучше.
Где-то прочла: ничто так не убеждает, как правда.
— Душечка, а что твои родители?
— Я не поступила… маме в голову втемяшилась чугунная мысль: выдать меня замуж. Говорила, что это можно сделать выгодно и элегантно. Взяла мой паспорт и от моего имени как-то умудрилась подать объявление в газету. Знаете, какая запомнилась мне из него фраза? «Девушка с душисто распущенными волосами…» Это я, ищущая мужа… И через неделю пришел один: коричневый, волосатый. Якобы эмир из Эмиратов, временно проживающий в Баку.
Светлана Венедиктовна села рядом, что означало интерес к рассказу. Этот интерес она подтвердила вопросом: