— Ну отметки…
— О чем отметки-то?
— Об отсеченных головах.
Чадович надеялся, что уголовное дело сейчас лопнет, не начавшись; старик встанет и обиженно уйдет. К полковнику, с жалобой. Но старик ухмыльнулся философски:
— Сцепление всего со всем неизведано.
— Оно, конечно, — согласился Чадович.
— Допустим, не будь этой сабли, не сидел бы ты сейчас в должности оперуполномоченного.
— А где бы я сидел?
— Нигде бы не сидел, а вкалывал бы на господ да спал бы в ночлежке.
Чадович улыбнулся: он любил упертых стариков. Но упертому старику нужна сабля. Начинать надо с обыска у водопроводчика. Впрочем, тот мог выдать ее и без обыска. Надо ехать. Дежурная машина подвернулась…
В пути лейтенант пытался отогнать неясно липнувшую мысль, вроде паутины на глазах. Он посматривал на старика: не от него ли ползут сомнения? Не от него. Чадович сообразил, что показалось ему странным — тонкая труба, с которой пришел сантехник. Зачем? Его же пригласили починить кран…
Они прошли в жилконтору. Дежурная обрадовала!
— А у нас работает только один сантехник — Ботвиньев.
— Где он?
— Сейчас вызвоню.
Ботвиньев оказался мужиком средних лет, в комбинезоне, с красновато-равнодушным лицом. Оперативник представился, надеясь в это лицо внести некоторую сумятицу: ни красноты не прибавилось, ни равнодушия не убавилось. Видимо, орешек не простой. Чадович сурово вопросил:
— Гражданин Ботвиньев, были вчера в квартире номер восемнадцать?
— Нет, не был.
— Как же не был? — взвилась работница жилконторы. — Я же лично тебя направила!
— Направила, — согласился Ботвиньев довольно-таки спокойно. — Но я не дошел.
— Почему?
— Что-то меня отвлекло.
— Что же? — вмешался оперативник.
— Не помню… Кто-то из жильцов.
В туповатой тишине, когда всем нечего сказать, прозвучал уверенный голос старика:
— Это не он.
— То есть? — удивился Чадович.
— Другой был. Небольшого роста, щупленький, мелкозубый, прыткий…
Туповатая тишина как бы покрепчала. Лейтенант глянул на работницу жилконторы. Та пожала плечами:
— Заявка была выполнена, жилец больше не обращался.
Детектив на мелком месте. Но следователь прокуратуры Рябинин говорил, что сложность расследования зависит не от количества трупов и не от ценности украденного, а от загадки. Чадович придвинулся к сантехнику на минимальное расстояние — на этом расстоянии очень неудобно смотреть друг другу в глаза. Поэтому сантехник взгляд отвел и даже повел его подальше, в угол жилконторы.
— Ну? — спросил оперативник.
— А чего?
— Будем чегокать или поедем?
— Куда поедем?
— В РУВД, в следственный отдел.
— Товарищ опер, зачем ехать? Хотел воду перекрыть, да бабе надобно родить. Семечки! Шел по вызову, а в сквере мужичок попросил закурить. А потом пивка предложил. И водочка у него нашлась. Развезло меня, как горячий студень. Он и предложил сходить в квартиру заместо меня. А я заснул на скамеечке. Вот и вся казуистика. Мы частенько друг друга подменяем.
— Раньше-то его в жилконторе видел?
— Не приходилось.
— Какой он из себя?
— Старик верно его нарисовал: небольшой, щуплый, мелкозубый, прыткий.
— Говорил он: кто, что, откуда?
— Мы не разговаривали.
— Почему же?
— Так ведь выпили…
Чадович представил, как он доложит майору, что одним глухарем стало больше — квартирная кража.
Обернутая белой тканью, затянутая в полиэтилен, оклеенная скотчем сабля походила на почтовую бандероль необыкновенно узкой и длинной формы. Они и сидели в зале почтового отделения. Голливуд заговорил, видимо, уже сказанное не раз:
— Адрес запомнил, звать Альберт Витальевич. Очень крупный коллекционер, хорошо известен за рубежом. Любит точность. Велел быть ровно в двадцать ноль-ноль. С тобой за работу расплатится сразу…
— А с тобой? — рискнул Челнок на вопрос.
— Васек, ты можешь пролезть в любую форточку… Но есть такие форточки: пролезть пролезешь, а обратно не вылезешь.
— Понял, Андреич.
Голливуд все-таки решил немного объяснить:
— Если нас вместе увидят, то всем делам конец.
Челнок заметно преобразился. Точнее, это сделал пиджак. Длинный, чуть ли не до колен, наверное, для увеличения роста; из грубой двойной ткани с пуговицами от ширинки до подбородка; цвета импрессионистского, где сочетались все оттенки, кроме красного, и сочетались не мягко, а крупными мазками; может быть, под пиджаком рубашка и была, но ей неоткуда было выглянуть на свет божий.