— Гужова, почему не явились по повестке?
— У меня свои дела есть.
— Садитесь.
— Постою, мне сидеть не на чем.
Плащик висел на ней так, словно под ним никакого тела не было. Да и лицо измождено до одних выпирающих скул. Рябинин умел определять на глаз жен крутых алкоголиков. Женщина все-таки села.
— Гражданка Гужова, где работаете?
— В ларьке мужикам сигареты продаю.
— Дети есть?
— Двое малолеток.
— Вам надо съездить со мной в морг на опознание вашего мужа.
— «Ехало» не едет и «ну» не везет.
— Как это понимать?
— А так, что никуда не поеду.
— Почему же?
— На живого смотреть не могла, а уж на покойника…
Этого Рябинин не мог взять в толк; пил, денег не давал, дома не жил… Но все-таки вместе пройден кусок жизни, двое детей, которые хотя бы могилку отца знать должны?
— Пил всю совместную жизнь?
— Сперва-то не сильно, но его все равно считали алкоголиком.
— Почему же?
— Матюгался на каждом шагу.
— А как же замуж выходили?
Она удивилась: вопросу или тому, что когда-то выходила замуж? Темный плащ, черные приглаженные волосы, серая кожа… Ни косметики, ни духов. Рябинин догадался, что на его непосильный вопрос ей не ответить и задал другой, попроще:
— Гужова, как же с ним столько прожили? Двое детей…
— Виделись-то мало. Он то срок отбывает, то в вытрезвителе, то у бомжей, то у бабы.
— Ну и брак, — усмехнулся Рябинин уже не так по поводу мужа, как по поводу ее терпения.
— Большинство баб считает, что не важно какой мужик — любил бы. Ну, а потом я начала думать, что с ним не стала бы жить ни одна женщина. Ушла бы. Но я ошиблась.
— То есть?
— Женщина не ушла бы — она бы его задушила.
У Рябинина была еще одна тайная причина, по которой ему не хотелось идти на руководящую работу. Он тайком писал «Дневник следователя», задуманный сложно и даже громоздко: криминальные сюжеты, мысли, юмор и личная одуряющая любовь. Разве там, на аппаратной работе, будет такой материал, как Гужова? Все-таки Рябинин построжал:
— Надо же труп опознать.
— Отказываюсь, пусть бомжи опознают.
— Во что был одет?..
— Господи, да откуда я знаю? Месяца три его не видела.
Опознавать труп не принудишь. Просить Чадовича найти пару бомжей, с которыми Василий Акимович жил? Обременять лейтенанта новой работой неудобно, поскольку он занят розыском девицы с акульими зубами.
— Гужова, друзей его знали?
— Все бомжи микрорайона.
— А не видели хорошо одетого, симпатичного, даже солидного с бородкой и с усиками?
— Где видела?
— Может быть, к вам заходил…
— Да какой порядочный пойдет в нашу квартиру, где обои висят клочьями?
Звонил телефон. Пора. Долго помалкивал. Рябинин снял трубку с некоторым облегчением. Уж больно тягостно разговаривать с этой женщиной. Обои висят клочьями… Если муж не приходит, то кто их дерет? Дети? И почему бы не подклеить?
— Да, — спросил он трубку.
— Сергей, твои подозрения оправдались, — сообщил майор Леденцов. — Труп не Гужова.
— Как установил?
— Сделали дактилоскопию трупа. Гужов же сидел, «пальчики» его хранятся. А это труп неизвестного гражданина. Теперь новая морока — кто он?
— Боря, у меня другая морока. Это же надо взять труп, скорее всего, из морга, привезти на дорогу и положить ему в карман паспорт Гужова. Кто-то очень хочет, чтобы Гужова мы числили в покойниках.
— А мы не будем.
И, чтобы подтвердить майорскую мысль, Рябинин уведомил женщину:
— Опознание отменяется, ваш муж живехонек.
— Солнце ходит по кругу, — философски вздохнула женщина и пошла из кабинета.
Ходить к коллекционеру Челнок не любил, но тому что-то понадобилось, и Голливуд послал…
Альберт Витальевич ел дыню, работая ножом. Не нож, а сущий клинок: длинный, узкий, с ледяным блеском, не потеплевший от текущего по нему сока. Гостю не предлагал, зная, что всем овощам и фруктам тот предпочитает спиртное. Спросил он как бы невзначай, не надеясь на приятный ответ:
— Как мумия?
— Это не скрипку взять, — обиделся Челнок и ввернул поговорку, полагая к месту: — бери не то, что в руки бежит, а бери то, к чему душа лежит.
Коллекционер пожевал толстыми тубами понимающе: к мумии душа у ребят не лежала. Но все это лирика, поэтому спросил настойчивее:
— Ну, а по существу?
— У Голливуда есть идея.