— Изучаю ее следы, — буркнул Чадович, потирая ногу.
Что такое «ближний пригород»? Это когда из леса виден микрорайон. Пансионат походил на желтый деревянный торт: столько на нем было наверчено верандочек, башенок и балкончиков. Утонуть в зелени он не мог, потому что сосняк был прорежен, как и все пригородные леса. Не то мелкое озерцо, не то водянистое болото расположилось рядом с пансионатом. На том берегу стоял домик частника, тоже желтый, видимо, крашенный остатками пансионатской краски.
Начальник хозяйственной — или какой там части? — водил Голливуда по пансионатскому дому, пустому и гулковатому.
— На улице тепло, могли бы функционировать, — заметил Голливуд.
— Нерентабельно, путевки дорогие, никто не едет. Консервируем до мая. Доживете?
— Договор дороже денег.
Администратор смотрел на нового работника с сомнением. И хотя Голливуд был в кирзачах, в потертой теплой куртке и в кепке, на сторожа он не походил. Усики, бородка, шрам… Кепка на нем сидит как с чужой головы… Походка вразвалочку… Такой видный парень согласился сторожить всю зиму за деньги символические.
— Вы того… не злоупотребляете?
— Употребляю, но не во зло.
— Жить-то придется здесь.
— Само собой.
— Всего одна соседка вон в том желтом домике, тетя Вера, бывшая сторожиха.
Они прошлись по комнатам для отдыхающих, тихих и уже остуженных. По двум гостиным с занавешенными телевизорами. По душевым, обезвоженным на зиму. По столовой с перевернутыми столами. По кухне, казалось, еще хранившей запах котлет.
— Ну и плита, — удивился Голливуд.
— Да, быка можно зажарить. Здесь готовили на сотни людей.
Они вышли на явно ветшавшее парадное крыльцо. Администратор осмотрел, вздохнул и встречу заключил:
— Жду вас завтра в конторе. Телефон знаете. Всего хорошего.
И он пошел не совсем уверенно, словно ему мешали листья на песчаной дорожке. Голливуд проводил его до калитки и долго стоял, разглядывая озерцо. К осени без дождей оно обмелело, и у берегов обнажились валуны, словно высунулись крутолобые тюлени.
Голливуд тоже вышел за калитку и прошагал до густого ольшаника, где, прикрытая листвой, стояла «девятка». Из нее вылез Челнок.
— Вася, знакомься, перед тобой сторож пансионата «Холодные ключи».
— С тебя причитается, — нашелся Челнок.
Они вытащили две громадные сумки и отволокли в одну из комнат пансионата, но сели в просторной кухне, где было уютнее. Голливуд достал бутылки и еду. Изобилие, как в ресторане.
— Клево! — решил вслух Челнок.
— Но есть один зигзаг, — и Голливуд глянул на него темно-синим взглядом, в котором темноты было гуще, чем синевы.
Челнок кивнул. В его жизни зигзагов больше, чем прямых.
Когда они выпили по первой, Челнок глубокомысленно заметил:
— Надо было мне идти в хоккеисты. Там миллионные контракты.
— Ты разве играешь?
— Хреново, но мне и не надо миллионов, можно поменьше.
— Васек, ты дурак или прикалываешься?
Челнок не обиделся: обижаться ему не по карману. Дурак — это человек, который ничего не знает и ничего не понимает. А нет ли в этом ума побольше, чем у самого умного? Ведь жить спокойнее. Да и везет дуракам.
Был у него дружок, дурнее не бывает. Купил в сэконд-хэнде куртку поношенную, а в кармане нашел пачку баксов, тугую, как черствый батон.
— Зигзаг тебе известный: с пансионата не отлучаться и людям не показываться, поскольку ты гражданин Чумидзе.
Был у него дружок по имени Чума: мало того, что идиот, да еще и педик. Тетя этого педика умерла и оставила ему, педику, загородный коттедж.
— Вася, и не вздумай пойти к Витальичу: он без приглашения не принимает.
А Сонька, общественная миска, с головой, набитой цацками, вышла замуж за персидского хана и теперь разъезжает на белом верблюде.
— Григорий, этот Витальич живет лучше тебя: как прыщ на заднице.
— Торговать раритетами выгоднее, чем взять обменник.
На кухне было полно посуды, но они ели-пили привычным образом: из консервных банок, руками, с бумажек, из стаканов. Голливуд пил коньяк, но больше обычного. Челнок осмотрел кухню. Сильнее всего удивила плита, и особенно духовка, или какая-то жаровня: свинью можно целиком запечь.
— Житуха, как у мясника брюхо, — заключил Челнок.
— Об этом ли я мечтаю? — усмехнулся Голливуд.
— А об чем?
— На испанском курорте «Коста-Бланка» самый длинный песчаный пляж, на котором жизнь кипит всю ночь.
— Чего делают-то?
— В Баден-Бадене алкоголиков считают больными и утром выдают пятнадцать марок.