— На опохмелку, значит?
— А на Самоа пьют только пальмовую водку.
— Гриша, это ты все про что?
Челнок уважительно смотрел на товарища. Профессор, в натуре. Если его лицо что и портило, так лишь непрерывно-перекрестные морщинки, значение которых Гриша ему давно растолковал. Они, эти кожистые бороздки, говорили о силе личности, которая даже не болеет. Жизненная нестыковка: Витальич, жирная пельменина, у которого долларов, что у дурака махорки, командует самим Голливудом. На хрена такой прикол?
— Вася, а ты о чем мечтаешь?
Челнок вопроса сразу не понял, поэтому налил полстакана водки, медленно выпил и закусил шпротинкой, изловив ее в банке за хвост.
— Когда о чем.
— То есть?
— Когда о пожрать, когда о выпить, когда о бабе, ну, и о выпить.
— И все?
— Главное, чтобы не попасть на шконку.
— Васек, а о чем-нибудь романтичном? Например, заиметь первоначальный капитал?
— Зачем? Пропью.
Голливуд со стаканом в руке подошел к окну, опоясывающему всю стену. Гладь озерца не блестела, а туманилась, словно вода в нем была горячей. Сухая осень: березки на берегу пожелтели и даже зеленые листья осыпаются.
— Желаешь чего-нибудь сильно, до зуда кожи? — поставил Голливуд вопрос иначе.
— Чего зудеть…
— Тогда зачем живешь?
— Все живут.
— Челнок, крысы поедают своих детей, если те рождаются уродами.
— Намекаешь, что я похож не крысу?
Голливуд хохотнул, чуть не расплескав коньяк. На всякий случай хохотнул и Челнок.
— Вася, я хочу сказать, как природа беспокоится о продлении жизни. А тебе жизнь вроде бы и не нужна.
— Когда есть бабки, то нужна.
— Васек, наркотики, СПИД… А не освобождается ли природа таким образом от балласта?..
— Какого балласта?
— Людей, не ценящих жизнь. Ты хоть смерти-то боишься? Челнок задумался надолго и всерьез: так ведь и вопрос был задан не пустяковый. Даже водку не выпил, грея стакан в руке. Откашлявшись, как перед докладом или перед важным заявлением, он заговорил:
— Андреич, смотря какое житье после смерти.
— Ты про загробную?
— Нет.
— А про какую же?
— Которая на земле после смерти.
Голливуд усмехнулся, пригубил коньяк и разговор оборвал, поскольку Васек пьянел скоро и начинал молоть несуразицу. Но напарника тема задела. Посопев своим коротким носом, Челнок поделился, видимо, тайным:
— Крестьянин в Америке завещал похоронить себя рядом со своим домом, но не в могиле, а в бетонном бункере…
— Ну и что?
— А в рот ему вставили трубочку и вывели наружу. Приятели в гости приходят и покойному рюмашку через трубочку вливают. И жизнь его продолжается.
— А без алкоголя жизни нет?
— Неужели кофей сосать?..
— То-то ты, Васек, ходишь, как покойник.
— Андреич, у тебя походка тоже костыльная.
Взгляд Челнока нарвался на синий огонь. Огонь других глаз, на шрам покрасневший-посиневший, на бородку, ставшую проволочной, на побелевшие морщины-бороздки…
— Андреич, да я так, к слову…
— Живи здесь тихо, как гриб в земле. На днях привезу мумию.
Челнок кивнул сильно и с чувством, как лошадь на водопое.
Ни коровы, ни козы, ни кур, даже собаки нет. И в огороде осень, все выкопано и собрано. Нечего делать. Варвара Федосеевна от лживости этой мысли даже поморщилась: на земле да и сидеть без дела? Срам.
Она глянула в окно на озеро: морщилась не от безделья — от страха, засевшего где-то в голове, в костях черепа. Казалось бы, отдыхающие пансионата мешали все лето музыкой да играми, а поди же ты — ей жилось спокойнее.
Варвара Федосеевна вышла на крыльцо, где на солнышке проветривался выкопанный чеснок. Она скоренько сгребла головки в корзинку, да не все: из семи головок сделала что-то вроде бус на шнурке, повесив их на шею, и опять глянула на озеро, как собака, на которую замахнулись палкой. Треск подъехавшего мотоцикла успокоил.
Участковый слез с мотоцикла и подошел к женщине. Поздоровавшись, он заметил:
— Кто же на груди чеснок сушит?
— А я не сушу.
— От насморка?
— Не угадал. Пройдем в дом?
— Федосеевна, некогда. Говори, зачем милицию вызывала.
Все-таки он сел на скамейку под окном. Села и хозяйка, шумно вздохнув: молод участковый, мальчишка в погонах. Поймет ли? И все-таки призналась:
— Федор, боюсь я…
Милиционер глянул на нее, чуть было не усмехнувшись: ширококостная, крупная, выше его ростом и по-деревенски ухватистая.
— Боишься воров?
— Мужа.
— Он же умер давно.