— Можно было проще, — удивился Чадович. — Пустить за ним «хвост».
— Лейтенант, неужели такой зубр, как Голливуд, не засек бы «хвоста»?
— Взять бы его сразу, — не сдавался Чадович.
— И остаться без улик? Квартиры его не знаем, соучастников не знаем, заграничных планов не знаем, никто бы его не опознал без парика и прибамбасов.
— Да, а теперь в его квартире засада, — подтвердил Леденцов.
— Канал сбыта неизвестен, — заметил Оладько.
— Впереди допросы.
— Голливуд не скажет.
— Рябинину скажет, — заверил Леденцов.
В наступившей тишине где-то цокнуло. Они подняли головы: малую толику синего неба пересек почти огненный прочерк — белка прыгнула с сосны на сосну. Все почему-то улыбнулись и подняли стаканчики, которые оказались наполненными сами собой. Они и опрокинулись по назначению самопроизвольно.
— Кстати, о признании вины, — заговорил Рябинин. — Был у меня парень, изнасиловал женщин пятнадцать, но не признавался ни в одном эпизоде. А очень любил читать. Принес я в камеру пару блокнотов и предложил ему описать все в форме романа. Сперва отказывался, потом начал, увлекся… Я эти блокноты приобщил к уголовному делу.
— Рябинин до сих пор работает без компьютера, — оповестил Леденцов.
— Толстой тоже жил без компьютера, — буркнул следователь.
— С компьютером написал бы втрое больше, — разъяснил Оладько.
— Сергей Георгиевич, говорят, парапсихологи создали «Бюро регистрации предчувствий». А где регистрировать чувства?
— В ЗАГСе, — подсказала майор.
Леденцов поднял руку, призывая выслушать важное сообщение. Все притихли, только Оладько своими лошадиными зубами грыз неизвестно откуда взятую кость.
— Господа офицеры, майор Татьяна прибыла к нам из Москвы.
Она сидела на пеньке и улыбалась природе, потому что ее ореховые глаза, похоже, были родом отсюда, от бурой коры сосен, от рыжих белок и желтой травы. Ее московское происхождение оперативников почему-то обрадовало. Чадович сразу же спросил:
— Пишут, что в Москве строят сити. А стриты и прочие авеню будут?
Оладько тему развил:
— В американских ситях много негров. Как Москва выйдет из положения: негров завезет из США или сама наплодит?
— Отставить политику! — рявкнул Леденцов. — Товарищ майор, какую предпочитаете тему?
— О любви, — призналась Татьяна.
— Начинай треп о любви! — приказал Леденцов.
Опера набиты историями, как телевизор деталями. Если толковому писателю просидеть с ребятами сутки, то смог бы выдать том под названием «Тысяча и одна криминальная ночь». Но приказано о любви.
Первым по старшинству заговорил Рябинин:
— Раненый пережил в больнице клиническую смерть. Жена взяла об этом справку. Он вылечился, вышел, а жить негде — жена выписала его. Говорит, коли помер, иди на кладбище.
— Вот тоже история, — вспомнил Леденцов. — У старшины Васюхина жена никак не могла дать ему наследника. Врачи обвинили его в несостоятельности. И вдруг родила. Старшина взъярился: мол, от кого? Жена призналась: от витафо-на.
Они посмеялись, но Оладько все-таки уточнил:
— Витафон-то кто?
— Иностранец, — подсказал Леденцов.
— Тогда и я знаю любовную историю про этого старшину. Завел он собаку, кобеля, а тот домогается хозяина.
— Как это домогается? — выразил общее непонимание Леденцов.
— Сексуально. Напрыгиваег на хозяина, хоть на улице, хоть при гостях.
— Про любовь достаточно, — решил Леденцов.
— Товарищ капитан, я хотел про Камасутру, — попытался высказаться Чадович.
— Потом, Володя, между нами. Послушаем нашу гостью…
— Ребята, завидую вашей дружбе…
Леденцов, как старший по званию, поцеловал Татьяну в щечку; Оладько, как следующий по званию, капитан поцеловал в другую щечку; Чадович, который обнахалился со своими кудрями, поцеловал в губы. Рябинин не целовал, поскольку штатский, хотя его звание советника юстиции тянуло на подполковника.
Вдруг обнаружилось, что водки осталось на последние рюмки. Рябинин поднял и начал прощальный тост:
— Ребята, я говорить буду долго, но умно. Я, следователь прокуратуры по особо важным делам, советник юстиции, провозглашаю этот тост не ради законности. Попадет Голливуд к Фемиде. И начнутся адвокаты, жалобы, суды присяжных, протесты, права человека… И если я при расследовании допущу ошибку, то Голливуда оправдают на законных основаниях. Не дурь ли? Поэтому пью я не за законность, а за справедливость!
Леденцов добыл водки еще на один, последний персональный тост за Татьяну, красивую женщину и храброго оперативника, и уж совсем невдомек, где сама Татьяна нашла водки на самый-самый последний тост: