— О бренности.
— Чьей?
— Прежде всего, своей. Старею и поэтому уже многого не понимаю.
— Сергей, конкретнее, — предложил Леденцов, усаживаясь для неспешного ответа.
— Сижу в кабинете. Входит симпатичное юное существо женского полу и просит одолжить клею. Догадайся, для чего?
— Наркоманка, нюхать.
— Нет.
— Конверт заклеить?
— Нет.
— Лекции подклеить?
— Нет, колготки.
— Что «колготки»?
— Подклеить.
— И что тебя расстроило, Сергей?
— Время, как оно изменилось. А?
— Сергей, я после дежурства и не сразу врубаюсь…
Рябинин присмотрелся: лицо не такое уж и крепкое, неотглаженно-помятое, брито-недобритое, а отлив глаз зеленовато-мглистый. Пришлось объяснить:
— Боря, мог ли я, восемнадцатилетний, незнакомую пятидесятилетнюю женщину попросить, к примеру, заштопать мне брюки?
— И что ты сделал?
— Посоветовал в следующий раз снять колготки и нести мне.
Они посмеялись. Майор заходил к следователю и без дела, но не после дежурства. Поэтому Рябинин поторопил:
— Боря, выкладывай.
Майор рассказал историю с редкой саблей, про буденновскую надпись, про ее музейную ценность. И стал ждать рационально-оперативных советов, Рябинин поморщился:
— Боря, я не люблю коллекционеров.
— Они же не деньги копят, — удивленно заступился за них майор.
— Упертые они в одну точку.
— Что плохого?
— Жизнь-то, Боря, многоточечна.
Леденцов понял, но не воспринял. Коллекционер — увлеченный человек, И хорошо: лишь бы не пил и не нарушал Уголовный кодекс. Но оперативник видел по живости лица следователя, что тот готовит аргумент развернутый.
— Боря, я расследовал факт самоубийства Марины Гурья-новны Муртазиковой. Довел ее брат, хотя доказать я этого не сумел. Вернее, не успел. Братец владел уникальной коллекцией янтаря. Оценивалась в миллионы. Государство предлагало взять в музей. Не отдал.
— Страсть, — определил Леденцов.
— Боря, сумасшествие. Он питался капустой с картошкой и всю жизнь носил пальто из кожи животного, вымершего в ледниковый период. Все деньги шли на янтарь. Спал тревожно, урывками, хотя поставил все мыслимые и немыслимые запоры. Не женился: а что, если девушка идет замуж не за человека, а за янтарь? Получалось, что не у него была коллекция, а он был у коллекции.
— Ну, а самоубийство?
— Его сестра нечаянно разбила янтарного слоника, в котором застыл не то муравей, не то пчела. Ценный экземпляр. Муртазиков на нее так взъелся, что она в петлю…
— И чем кончилось?
— Как-то Муртазиков пришел домой и скончался на месте от разрыва сердце — украли коллекцию.
— А запоры?
— Двойные особые двери из слоеного металла, пятый этаж, не последний, решетки на окнах…
— Тогда как же?
— Сняли квартиру под ним и взрезали потолок.
Следователь понимал, что майору нужны не мемуары, которых у него своих под завязку. Рябинин давно стал уличать себя в профессионализме, в худшем его варианте, когда вместо размышления выхватывается готовая болванка, которых за долгую работу накоплено. Надо подумать о коллекционерах, а зачем, если вспомнилось янтарное дело?
— Боря, попадались мне коллекции холодного оружия, огнестрельного и даже артиллерийского… Один «черный следопыт» откопал в болотах пушку, разобрал и дома собрал. А чистых коллекционеров-сабельников нет.
Следователь догадался о подоплеке майорского беспокойства. Бывали кражи покрупнее и поценнее. Видимо, раритетная сабля принадлежала человеку заслуженному, который пожаловался руководству ГУВД. Теперь с Леденцова не слезут.
— Боря, ищи, конечно, через коллекционеров, но саблю заказали из-за бугра. Если она уже туда не уплыла.
— Почему так думаешь?
— За рубежом русское искусство и советская символика идет влет.
— Сабля-то?
— Сабля, которой Буденный рубил головы. Да ее повесят на статую Свободы.
Голливуд избегал тихих мест, поэтому они встретились на людном перекрестке. Хотя Челнок был в приличном пиджаке, правда, аляповатом, но стоять рядом с Голливудом он стеснялся: не гуляют вместе овчарки с болонками. По слегка увеличенному и торчавшему носу напарника Голливуд догадался, что вечер у того прошел продуктивно. Спросил же о другом:
— Водопроводчик тебя запомнил?
— Он не Штирлиц. Выжрал почти литр паленой водки на месте события и уснул.
— Хочу предупредить: если сам будешь злоупотреблять, то умножу тебя на ноль.
— Андреич, я что — отмороженный? Выгоды своей не понимаю?