Зря они стояли на тротуаре. Не ментов Челнок опасался, а девок. Каждая вторая смотрела на Голливуда, как будто он оттуда, из Голливуда, и приехал именно за ней. И то: каштановые волосы тремя волнами, глаза ясно-синие, шрам мужественный… И без очков видно, что в карманах его шоколадной куртки лежит иностранная валюта. Такие фигуранты запоминаются, а на хрена кошке телескоп?
Словно почуяв его тревогу, Голливуд отошел за ларек к ящикам, где они присели.
— Ручка есть?
Челнок пошевелил пальцами: мол, рука есть, а ручки нет. Голливуд дал ему шариковую и лист бумаги. Понятно: оно хоть и кино, а оформить на работу обязаны. Для стажа. Челнок вскинул шарик, готовый вывести слово «Заявление». Но Голливуд охладил:
— Писать-то умеешь?
— Андреич, зачем давишь на психику?
— Тогда запиши, что надо купить. Мешок примерно в метр длины из пластика…
— Из полиэтилена?
— Похож, но он крепче, и непрозрачный. Так, любой непрозрачной синей материи с метр…
Челнока подмывало спросить, на кой хрен все это надо, но суровость начальника к вопросам не располагала. Голливуд знает.
— Так, купи еще метр ленты…
— Изоляционной?
— Голубенькой, которой малышей подвязывают. И главное, плащ, вернее, пыльник.
— На твою фигуру?
— Нет, на твою.
— Зачем мне пыльник? — рискнул спросить Челнок.
— Самый дешевый, с капюшоном, неяркого цвета. Записал?
Челнок кивнул. Его мысль переметнулась на другое: хватит ли денег? Сотню долларов он разменял на деревянные, но они в вокзальном буфете затрепетали в его руке. Точнее, ожили и начали разбегаться, как вспугнутые мыши. Опять-таки люди подходили, по одному, шедшие как те же мыши на сырный дух. Подвалил Бабкевич по кличке Баба, Йодкин был по кличке Ёд, возникла Сонька по кличке Нуда.
— Пиши, — велел Голливуд, — букет цветов…
— Каких? — насторожился Челнок, потому что, если скажем, роз, то штанов не хватит.
— Например, букет орхидей.
— Это которые…
— По тысяче рублей веточка.
Челнок обомлел. Голливуд рассмеялся, отчего лицо стало приятно-ожившим: глаза засинели чистенько, шрамик глянулся не столь мужественно, темно-каштановые усики трепыхнулись, загорело-кремовая кожа сияла радостью…
— Любых цветов, — успокоил он сотоварища.
— Можно из разных?
— Даже из полевых.
— Ромашки, бубенчики.
— Какие бубенчики?
— Да в смысле колокольчики. Колокольчики, бубенчики, пистончики… Главное условие: чтобы букет был ростом с копну и не в одной руке.
Челнок больше вопросов не задавал: спрашивают тогда, когда не понимают чего-то. Зачем спрашивать, если совсем ничего не понимаешь? Тем более что Голливуд, протянув ему пятисотрублевую купюру на обозначенные расходы, поинтересовался:
— Храм на горе знаешь?
— А как же.
— В семь вечера будь там, минута в минуту. Времени впереди много, купить все успеешь.
Челнок не характер имел покладистый, а был приучен подчиняться. Иначе били, обделяли, гнали. Он и срок-то получал не всегда за дело. Подставляли его приятели при первой возможности. Выходило так, что суровые воровские законы его как бы не касались.
Пахан не пахан, но мужик в авторитете велел передать на вокзале костыль старику: мол, приехал дряхлый, без опоры на палку не дойдет. Челнок сделал, привез, передал. Менты их обоих у вагона и сгребли. Костылик-то, длины семьдесят сантиметров, ствол под мелкокалиброванные патроны, с кнопкой спусковым крючком. Ментам Челнок никакой наводки не дал.
Храм впечатлял. Белокаменный, купола голубые, кресты золотые… и стоял на возвышенности, словно город охранял.
Голливуд прохаживался в сторонке, прислушиваясь к песенному бормотанью, долетавшему из открытых дверей храма. Молились, каялись в грехах. Напрасно, потому что люди своих грехов не знают. Убийства да кражи — это понятно. А поведение в молодости, недопонимание других людей, бесконечные глупости… В сущности, грех — это глупость. А разве за глупость можно карать?
Из подъехавшей машины вылез священник. Голливуд не разбирался в их званиях, поэтому обратился просто:
— Батюшка, служите в этом соборе?
— Я служу Богу, — уточнил батюшка.
— А людям?
— Через Бога служу и людям.
— Батюшка, а если напрямую?
Священник поспешил к храму. Голливуд озлился на себя: к чему завел бодягу? Лишний раз светиться без причины?
Челнок уже был здесь. Он стоял у белых скамеек напротив паперти и слушал нищенку, игравшую на скрипке. Или она хорошо играла, или мелкий дождик монотонно приближавший осень, делал музыку слезливой. Голливуд подошел…