Его удивило не то, что серый с капюшоном дождевик как бы растворил мелкого Челнока в мороси — впрочем, половину его фигуры закрывал раздерганный букет неизвестных цветов… Удивило лицо сотоварища, сморщенное, постаревшее и плаксивое, как у обиженной обезьяны.
— Васек, ты чего?
— За душу щиплет.
— Полонез Огинского.
— Сердечная старушка…
— Так отблагодари, она сейчас уйдет. Ты сегодня умывался?
— А что?
— Каким мылом? Небось хозяйственным?
— К чему вопросы не по делу?
— Надо умываться мылом «Диги», ты этого достоин.
Голливуд отвел приятеля в сторонку, взял у него все купленное, вроде бы что-то добавил и упаковал в пластиковый мешок. Челнок удивился:
— Это ей?
— Это нам. А ей вот дай сотню и свой букет. Только ты не суетись!
— Чего?
— Не мельтеши. Старенькая, у нее всего две руки. Дай ей положить инструмент на скамейку, в одну руку протяни купюру, во вторую букет и скажи пару слов.
— Каких?
— Что, мол, ваша музыка слезу высекает.
Челнок кивнул. Старушка и верно начала собираться: убрала скрипку в футляр, обернула его и спрятала в мешочек. Ее слушатели, такие же старушки да пара нищих-бомжей, тоже двинулись к паперти. Дождик мелкий, прозрачный, а Голливуд растаял, словно сахарный. Челнок откашлялся, подошел покультурнее к старушке, боком, и сунул букет ей в лицо. Она отшатнулась. Челнок не знал, как назвать — не девушка же и не мадам.
— Тетя, хорошо играешь, по существу.
И протянул сотенную купюру. Она уложила инструмент на скамейку и всплеснула руками:
— Вы стояли в слушали?
— В натуре, — подтвердил Челнок.
— Дай Бог вам здоровья и радости.
Но дождь, которому надоело жить вполсилы, хлынул. Старушка подхватила букет, мешок с инструментом и засеменила в церковь. Челнок осквернять храм своим присутствием не решился. Да и Голливуд подоспел, словно вынырнул из волн. У него невдалеке оказалась машина. Они сели, и только тут Челнок удивился тому, почему он раньше не удивился этому. Зачем Голливуду точно такой же, как и у скрипачки, мешок? Понты колотит? Мешок лежал на заднем сиденье, и, когда Челнок обернулся на него в третий раз, его старший товарищ изрек:
— Васек, не бери в голову.
— А чего это?
— Ставлю очередной этюд.
Челнок успокоился: дела театральные, непонятные. Был на зоне артист: голым брал в руку, скажем, сотенную, и ищи на нем ее — исчезла вчистую. В банке он взял не сотенную и не голым…
— Васек, бабушка поедет на трамвае да еще зайдет молочка купить.
— Понятно, дело старческое.
— Часа полтора ее дома не будет.
— И что? — насторожился Челнок.
— Я тебя подброшу до ее дома, и ты взломай замок.
— Голливуд, ты что, с высотки упал? Вечер же, люди с работы идут…
— Тебе потребуется ровно пять минут: взломать замок и распахнуть дверь.
— А что взять?
— Ничего.
— Это… как понимать «ничего»?
— Так и понимать: замок выломать и уйти.
— Голливуд, у меня в макушке пухнет…
— Потому что театр — дело крутое.
Блочная пятиэтажка стояла в глубине двора, образованного другими нормально-кирпичными домами. Давно некрашенная, с разбитыми парадными, с бельем на балконах, пятиэтажка походила на запущенное общежитие.
Голливуд уехал. Челнок поднимался на пятый этаж, прислушиваясь и озираясь, — так ходят в незнакомом лесу. Тут и тишина лесная. Не шумит лифт, нет его.
На лестничную площадку выходили три двери. На одной, на нужной, Челнок осмотрел замок.
— Во, блин!
Бабуся жила безбоязненно: не замок, а бельевая прищепка, которая не пискнет. Даже не стоит проверять, есть ли кто в соседних квартирах. Челнок достал из кармана небольшой набор железок, необходимый каждому мужчине. Замок и верно, не пискнул. Видимо, есть вторая дверь, но ее не оказалось. Не бабуся, а лох. В образовавшийся узкий проем виднелся махонький резиновый сапожок. Чего ж она не надела, когда на улице льет?
Все, дело сделано. Надо уходить, как и велел Голливуд. Челнок двери взламывал редко, но не было случая, чтобы он не вошел в квартиру. Зря работал? Тогда на хрена верблюду ходули? Глянуть, как живет бабуля, играющая душещипательно. Он убрал отмычки, вошел и прикрыл за собой дверь. Само собой, однокомнатная…
Бабуля жила хрен знает ее как. Меблишка древняя, аж черная. Комодик, стоявший врастопырку. Настенные часы, только наверняка не с кукушкой, а с какой-нибудь ощипанной галкой. Картина на стене: не то выгорела, не то у художника краски не хватило. Бомжи живали лучше.