Сна не было ни в одном глазу.
Ближе к вечеру к ним завалились Генка и Павел. Инициатором «мальчишника» был Генка, единственный в компании «женатик». Его «половина» уехала к приболевшей матери в Новгород, а потому уже третий день Генка полной грудью вдыхал сладкий воздух свободы. В этот вечер, вооружившись бутылкой ныне супердефицитного «Агдама» — нашел же где-то! — он заскочил к Павлу и потащил его к близнецам.
Они расположились на кухне. Тянули вино, само по себе напоминавшее о прошлом, и трепались «за жизнь». Группируясь по трое, посмеялись над Генкой с его негаданно обретенной свободой, осудили Павла за затворничество. Потом вспомнили школу, которую прошли плечо к плечу от первого класса до выпускного; вспомнили учителей. Ну и армию, конечно, тоже вспомнили. Пусть после дембеля и прошло немало лет, никто не забыт и ничто не забыто.
— Кого-кого, а Шапиро я на всю жизнь запомню, — сказал Павел. — Ох, и поизмывался он надо мной!
— Еврей, — все объясняющим тоном сказал Генка.
— Не пори чушь! — оборвал его Игорь. — Нам с Максом в «опекуны» чистокровный русак достался — Иванов и по имени Иван. Та еще скотина!
— А эти, — подключился Максим, — как их, ну, друганы?
— Баргикас и Сургишвили.
— Во-во, продыхнуть не давали.
— Да ладно вам, — отмахнулся Генка. — Ну, брякнул, а вы и навалились.
— А все же, — Павел покрутил в пальцах рюмку — не все так просто с «дедовщиной» этой. На учениях «деды» всегда за двоих пахали — за себя и за «молодого», который пока ни хрена в службе не смыслит. Тот же Шапиро пять километров «зеленого» на загривке пер, когда тот ноги в кровь сбил. А стрельбы уже начались, шальной снаряд — и всем шиздец.
— Нам еще повезло, — сказал Игорь. — Вместе служили. Близнецам по закону положено. Вам туже пришлось.
Павел криво усмехнулся:
— У нас белорус один был, такой бугай! Его «деды» поначалу не прессовали. Потом врезали по пьяни, а он не ответил. Тут-то его и принялись долбать. Так он электролита глотнул. Насилу откачали. За него еще круче взялись. Тогда он гвоздь проглотил. Увезли в госпиталь. Обратно не вернулся, в другую часть перевели.
— У нас «молодые» заявления писали, — сказал Генка. — В Чечню просились. Думали, там лучше будет.
— А не выпить ли нам? — предложил Максим.
И все немедленно, по-ерофеевски, выпили — за армию, в которой уцелели.
До блеска начищенный поднос луны завис в правом верхнем углу окна. Луна была большой и яркой.
— Макс, задерни шторы.
— Задерни.
— Выбросим?
Они выбросили на пальцах. Вставать выпало Максиму. Он спрыгнул с кровати, зашторил окно и вновь нырнул под одеяло.
Игорь загасил в пепельнице сигарету, закинул руки за голову.
— Я чего в толк не возьму. Как сами-то не опас-кудились? Ведь когда «дедами» стали, вытворять могли, что только в голову придет. Власти-то сколько! Как не скурвились? Ведь было искушение…
— Было, — подтвердил Максим. — Знаешь, мне до сих пор побудка снится. Дневальный орет, «дедушки» спят, а мы, «молодые», сыплемся со вторых ярусов, портянки мотаем…
— Сапоги! — перебил брата Игорь, приподнимаясь на локте. — Сапоги на кукле были армейские.
— Что? — Максим выронил сигарету, полез за ней под кровать.
— Со шнурками! Чтобы при прыжках с парашютом не сваливались.
Максим замер, стоя на коленях между кроватями.
— Точно! В таких десантура шиковала. Тряслась над ними. А это значит…
— …внутри на голенищах должна быть фамилия владельца! — заключил Игорь. — Они их подписывали, чтобы не сперли.
Максим засмеялся:
— С утра и проверим. Утрем нос Кочергину!
Они еще поговорили, еще поворочались. И заснули.
8
В лужах плавали желтые листья.
Сквозь туман виднелась размытая дождями проселочная дорога.
По дороге шел человек. В колее по пояс.
Человек плакал, и это было странно, потому что глаз у него не было.
Подергивалась кожа на скулах. Человек порывался что-то сказать, но ему мешал язык, вывалившийся изо рта красно-синей тряпкой.
Это был Володя. Сын…
Кочергин проснулся. Сердцу было тесно в грудной клетке. В клетке…
Рядом тихо всхрапывала жена. Кочергин подтянул одеяло повыше. Ноги крутило и ломало. До рассвета еще далеко. Надо терпеть.
9
— Ах, какие гости! Милости просим! Чувствуйте себя как дома.
Крапивницкий был суетлив и подобострастен. Он ломал комедию. Он скоморошничал всегда, не выбирая партнеров, но заботясь о декорациях.
— Осторожно, у нас здесь проводок протянут, не ровен час споткнетесь. А тут вот термостатик — не пораньтесь, у него углы острые. Куколкой интересуетесь? Не вы один, Михаил Митрофанович, не вы один. Игоречек, гордость наша, заявился, лишь третьи петухи пропели. И уважаемый эскулап Путилин только-только заглянул.