Кочергин следил, как снует по кабинету Петя Балашов, в прошлом классный опер, сейчас — директор Дворца культуры. Последнего в городе, пока еще не отданного на откуп магазинам и салонам, дворца. В смысле — культуры. Двигался Балашов быстро, уверенно, давно свыкшись с негнущейся правой ногой.
— Как нога, Петя?
— А что с ней сделается? Лучше не будет, хуже — не должно, так что хромаю потихоньку.
Он достал из кармана связку ключей. На цепочке болтался брелок — деформированный кусочек металла.
— Пулю с собой ношу. Как память. Не жалел Пчельник патронов. Но я на него зла не держу. Мертв он, чего теперь-то злобствовать? Вот же дурацкая судьба мужику выпала!
Электрочайник щелкнул кнопкой. Балашов взял за спинку стул, переставил его к столику, сел.
— Мне на стуле удобнее. — Насыпал в чашки кофейный порошок, залил кипятком. — Пейте, Михаил Митрофанович, сахар берите, печенье.
— Спасибо.
— Да, судьба… Я в больнице, да и потом, здесь уже, все голову ломал… Вот скажите, насколько мы вольны своей судьбой распоряжаться?
— Сложный вопрос.
— То-то и оно. Мы решаем, за нас решают… Иногда думаю: да кто посмеет без меня меня женить? Никому не позволю! Но фокус в том, что никто у меня этого позволения и не спрашивает. И получается, что все мы — слепцы, а ведет нас по жизни злой поводырь, куда ему, а не нам, нужно. Может быть, к пропасти. Скинет там руку с плеча — и в сторону. Красиво говорю, да? Но не красуюсь. Честно! Вот я когда сюда пришел, думал: тихая гавань, очаг культуры! Не сам, так другим помогу сеять доброе, мудрое, вечное… Может, раньше и была — обитель, храм. Кружки там, самодеятельность, театр мимики и жеста. В прошлом все это. Денег нет, выживать надо. Хоть как-то! И я своими руками ту заводь — в омут. В котором черти водятся. И сам чертом стал… А что делать? Ремонт нужен — а завершить не на что. Персоналу кой-чего подбросить надо: разбегутся — с кем останусь? Ну и открыл я видеозал. Купил технику, отобрали фильмы. Ждем. Пусто! Мне говорят: «Репертуар у тебя не тот». — «Как же не тот? — удивляюсь. — Золотой фонд мирового кинематографа». — «Чихать они хотели на мировой фонд. Ты дай народу эротику, ужастики, боевики — тогда он к тебе валом повалит». Я повозмущался, поупрямился и… дал. И ведь соображаю: осторожно здесь надо, чтобы дров не наломать. Там, на Западе, они уже это прошли, может, для них это и впрямь возможность пар стравить. Но у наших-то слюни текут, руки чешутся, они норовят друг на друге приемчики увиденные разучить. Или на прохожих.
— Ну ты даешь… — Кочергин отставил пустую чашку. — Видеозалы! Кто их помнит?
— Это я для примера! Были — кончились, да. Сейчас видюшники в каждой квартире. Но дело сделали… Приучили.
— К чему?
— Что это — нормально. Что именно это — нормально. Телевизор, наверное, смотрите, наши сериалы, ну, вроде «Бригады», тогда понимаете, о чем я.
— Нет, Петя, не понимаю. Ты что же, во всех бедах себя обвиняешь?
— А что? Сколько у нас наркоманов было десять лет назад? Может, человек десять по сусекам наскребли бы. А убийства? Раньше каждое — ЧП, а сейчас — норма, будни. А грабежи? Что такое рэкет, мы вообще не знали, так ведь? Вот я и говорю: откуда это все взялось? Не из воздуха, не только из нищеты, из беспросветности, но и с моей помощью. Таких, как я. Тех, кто лишь о сегодняшнем дне думает, как уцелеть, а завтра хоть трава не расти. И не будет расти!
— Ты что же, совсем руки опустил?
— Почти. А что делать прикажете? На кого надеяться? На государство? Слов много, а реальной поддержки, тех же денег — крохи, слезы. На спонсоров? Это в Москве с ними попроще, там деньги крутятся, кое-что на культуру обламывается. А у нас с этим туго.
— Как же ты выживаешь?
— А вот так.
Балашов дотянулся до пульта, вмонтированного в крышку письменного стола, щелкнул тумблером, и кабинет содрогнулся от громоподобных раскатов.
— Отдать Россию на поругание иноземцам? Никогда!
Динамик захрипел, не справляясь с рукоплесканиями.
— Разбазарить богатства не только нам, но и предкам нашим принадлежащие? Не допустим!
И снова шквал аплодисментов.
— Превратить свободного русского человека в раба? Глумиться над памятью нашей, историей, святынями, традициями, обычаями? Не позволим!
Все потонуло в овациях.
Балашов переключил тумблер. Тишина, казалось, была осязаема.
— Слышали? Такое несут — уши вянут. Что «левые», что «правые».
— Ты что же, никакой линии не придерживаешься?
— Я всех пускаю. Лишь бы платили. У клуба крыша — решето, тут не до жиру. «Правые», «левые»… Все за собой зовут! Идейки свои прямо в рот пихают — разжеванными, проглотить только. И глотают люди, не отрыгивают. За кого особенно обидно — это за молодых. Особенно за тех, кто в Афгане побывал, в Чечне. Эти друг за друга горло перегрызут, но во всем прочем — дети. Вот и тянут их из стороны в сторону, вербуют, на патриотизм «давят». А ребята такое испытали, такого навидались — и грязи, и крови, что, если поверят человеку, готовы за ним в огонь и воду. Себя не сберегут, его защитят. Романтики! Все ищут, ради чего жизни клали. Вот внизу вас задержали, верно? Документ потребовали, да? Это — заслон, контроль, охрана. А неделю назад здесь другие заседали, со взглядами самыми что ни на есть либеральными. Либеральней некуда! Однако и тогда — охрана, заслон, «чеченцы». Жалко мне их. Ведь подставят, ей-богу, обманут и подставят. Въедут на их горбах в рай, а потом с ухмылочкой выбросят на свалку, как надоевших, ненужных кукол.