Балашов витиевато выругался, а Кочергин — вздрогнул.
— Петя, я ведь к тебе за помощью.
— О чем речь! Вы простите, Михаил Митрофанович, разговорчивость мою. Сам не пойму, чего завелся? Видно, наболело.
Балашов двумя руками приподнял больную ногу и, точно вещь, подвинул ее.
— Все нормально, Петя. А я вот тебя спросить хотел… Есть ли у нас в городе мастера, которые кукол делают. Только не матрешек-неваляшек, а муляжи в человеческий рост и таких с виду, что от человека не отличить.
— А что случилось-то? Или секрет?
— Отчего же…
Кочергин рассказал все, что знал, и о вчерашней находке на ДСК, и о сегодняшней в лесу. Говорил он минут пять, не больше, потому что и сам знал не слишком много. И догадок у него не было. Никаких.
Бывший оперуполномоченный слушал не перебивая. Машинально брал с блюдца печенье и отправлял в рот, брал следующее. Крошки сыпались на брюки и зеленый джемпер ангорской шерсти. Когда следователь умолк, Балашов поскреб ногтем край опустевшего блюдца и принялся стряхивать крошки.
— Дела… Если ничего в военкомате не обломится, я вам не завидую. Но я так понимаю, что вы от меня не сочувствия ждете. Но помощник из меня аховый. Вообще-то, как человек культурный, — он усмехнулся и развел руки, словно приглашая к осмотру кабинета, — я на разных совещаниях бываю — городских, областных, даже республиканских, в Москву езжу, вернисажи посещаю, мастерские художников и скульпторов. Не только занимаюсь выкачиванием денег из этих, — он показал на пульт, — но и журналы специальные почитываю, по профилю. Но сказать вам, Михаил Митрофанович, мне толком нечего! В Москве — да, там балаганов хватает, где восковые копии актеров разных, политиков, спортсменов выставляют. Толпе на радость. Но чтобы у нас в городе кто-то такие штуки делал — не слышал.
— Жаль. — Кочергин встал, прошелся по кабинету, пригибаясь при каждом шаге.
— Как ваше-то здоровье? — В голосе Балашова не было и намека на сарказм, который нередко окрашивает слова больного человека при общении с кем-нибудь, тоже страдающим от недуга.
— Пустяки. Подагра. Помнишь, еще при тебе вцепилась. Ну, и не отвяжется никак. А идти надо. Пойду я.
— Провожу.
У лестницы Балашов остановился.
— Заходите, Михаил Митрофанович. С поводом и без. Мне приятно… А историю вы мне рассказали жутковатую. Прямо сюжет для фильма. Из тех, что когда-то у меня в видеозале крутили. Ох, глядите, доберутся до вас газетчики!
— Эти нафантазируют. Со свету сживут. Уйду на пенсию — к себе примешь?
— Эх, Михаил Митрофанович! Я туг брякнул ненароком, что не завидую вам. Еще как завидую! Моя бы воля — все бросил, вернулся. Но вот она, стерва, — Балашов зло шаркнул прямой, как палка, ногой, — не пускает. Если бы оттяпали ее тогда, сделали бы мне протез, носил бы я его и не терзался попусту, а то вроде есть нога, а вроде и нет ее.
— Побойся Бога! — Глаза следователя вдруг стали пустыми, а потом так же неожиданно вновь наполнились теплотой. — Ну, счастливо.
— И вам.
У входа все тот же бдительный страж окинул Кочергина цепким взглядом. Михаил Митрофанович посмотрел на орденские колодки на груди парня и вышел на улицу. Остановился, оглянулся. Новенький, с иголочки, фасад Дворца культуры сверкал хромом и зеркальными стеклами. В стеклах плыли облака…
12
Игорь отложил скальпель и раздвинул пластик. Василий Федорович Крапивницкий погрузил руку в грудную клетку, пошарил там.
— Есть!
Путилин принял из рук криминалиста сердце куклы. Обычное человеческое сердце. Только из гипса.