А там… А тут… А здесь… Экскурсии можно водить. Скучно не будет. И с каждым годом «примечательных» все больше. Ему ли этого не знать?
Кочергин закрыл глаза. Век бы этого не видеть…
— Приехали, — наклонившись, сказал Никитин.
Следователь привычно поморщился — на этот раз оттого, что позволил себе задремать. Хотя в этом-то никакого криминала и не было.
Они сошли на Первомайской и задами вышли к панельной четырехэтажке. В подъезде было на удивление чисто, даже кошками не воняло. Поднимаясь по лестнице, они обозревали полустертую-полусмы-тую настенную роспись, автор которой явно переживал период полового созревания.
На четвертом этаже Кочергин шагнул к двери, с которой свисали лоскутья черного дерматина. Из прорех торчали клоки грязной ваты.
Открыли сразу. Женщина, прикрывающая худую морщинистую шею отворотами ситцевого халата, с недоумением смотрела на них.
— Мы из милиции, — сказал Кочергин.
Недоумение в глазах женщины сменил страх. Она попыталась что-то сказать, но не смогла, только глухой клекот вырвался из горла.
— Позвольте, мы войдем.
В комнате, обставленной бедно, но содержащейся в образцовом порядке, — ни пылинки, ни соринки. Женщина прошептала:
— Слушаю вас.
— Вы, наверное, мать Алексея Виноградова?
— Что… что с Алешей?
Женщина подалась вперед, отпустила отвороты, и халатик распахнулся, выставив напоказ ключицы, обтянутые пергаментной кожей.
— Простите, как вас зовут?
— Ольга Тимофеевна.
— Успокойтесь, Ольга Тимофеевна. Не надо волноваться, — сказал Кочергин, заботясь о том, чтобы голос его звучал убедительно и твердо.
— С ним ничего не случилось?
— Насколько нам известно, нет.
— Господи, слава тебе! — перекрестилась женщина на образок в углу. — Довольно мальчику бед.
— А почему вы подумали, что с ним что-то случилось?
— Но вы же сами сказали, что из милиции. Вы с добром не ходите.
Следователь покачал головой, но был вынужден согласиться:
— Обычно не ходим. Но вас и без того что-то тревожит. Я прав, Ольга Тимофеевна?
— Как же мне не тревожиться? Вспыльчивый он, а ну как не совладает с собой? И что, опять тюрьма? Не хочу! Боюсь!
— Когда он освободился?
— В июне.
— За что срок отбывал?
— Вы не знаете? Тогда зачем пришли? Что у вас к нему? Дело какое?
— Дело, — кивнул Кочергин. — Ваш сын был десантником.
— Вспомнили… Да, был. Сначала под Воронежем служил, я к нему туда ездила, когда он присягу принимал. Потом их в Чечню послали. В 94-м вернулся.
— Для вас тот день, наверное, праздником был?
— Конечно! Я ночи не спала, глаза проплакала, писем ждала как манны небесной.
— Значит, помните тот день?
— Как сейчас вижу: идет Алеша мне навстречу, смеется, а у меня будто ноги отнялись. И слезы ручьем. Подходит, обнимает и говорит: «Радоваться надо, мама! Вот он я, живой-здоровый!» А я гляжу и наглядеться не могу. Красивый, ладный такой — берет голубой, тельняшка, китель, а сапоги так начищены, аж сверкают! На груди медаль. Но мне, матери, не это важно. Живой!
— А на сапогах шнуровка была? Вот здесь? — показал Максим.
— Была, — удивленно посмотрела на него женщина. — Чудные такие сапоги…
— А где они сейчас?
— Сапоги-то? Сносились. А как им не сноситься? Он же первое время из них почти не вылезал. После армии ему все мало сделалось, а в тот год осень холодная была, снег рано пал. Ботинки же приличные сразу справить ему не смогли. Я ведь без отца его растила, а работаю уборщицей, подъезды мою, так что денег никогда густо не было, а уж в последние годы и вовсе плохо стало. Я хотела было в долг взять, ну, на ботинки, да Алеша воспротивился. На работу устроился, на железную дорогу, грузчиком на складе. Еще смеялся: «Там сапогам самое место». Каждое утро их щеткой полировал. Все старался, чтобы поновее казались. Да что вам сапоги эти дались?!