15
Лет двадцать назад это одноэтажное приземистое здание было бы настоящей находкой для режиссера, снимающего ленту «про революцию». Закопченные красного кирпича стены, подслеповатые оконца — все так и просилось в кадр. Но сейчас снимали другие фильмы: с киллерами, наркотиками, проститутками, сутенерами и олигархами. Другие фильмы для других зрителей.
Кочергин помнил, что когда-то под этой ржавой двускатной крышей ютилось несколько контор. Потом, видимо, здание было признано аварийным, и конторы стали потихоньку выселять или ликвидировать «как класс». А про мастерскую «Металлоремонт» забыли. А может, пожалели, благо что находилась она в небольшой пристройке, которая на вид была еще очень даже ничего: сто лет простояла, ну и еще пяток продержится…
За обитой жестью дверью находился коридор, и в коридоре том на единственном стуле сидел мужчина, уныло опустивший подбородок на грудь. Его костыли лежали на полу.
В проеме двери, ведущей в собственно мастерскую, стояла могучих форм женщина. Обойти ее было решительно невозможно, да Кочергин и не пытался. Он привалился к стене, готовый ждать и минуту, и две, и пять, но не больше.
Следователь думал о Балашове. Бывший опер невольно подсказал ему ход, когда заговорил о протезах. Он тогда решил, что надо бы отработать и эту версию. Решил — и забыл напрочь. Лишь увидев из окна автобуса дом Кости-Деревяшки, и вспомнил, и сопоставил.
Эх, Петя… Видно, совсем достала его нынешняя жизнь. Что несет: лучше бы ногу отрезали. А случись такое, Балашов наверняка оказался бы в этом полутемном коридоре. Откуда у покалеченного опера деньги на столичных ортопедов? Он же у вокзала милостыню не просит!
— Получите.
— Сколько с меня?
— Восемьдесят.
— Совсем оборзели!
Пылающая гневом женщина, с отремонтированной сумкой наперевес, прошествовала мимо следователя к выходу.
Кочергин взглянул на сидящего на стуле мужчину, но тот не изменил позы, даже глаз не оторвал от ему одному известной точки на противоположной стене коридора. Где-то у плинтуса…
— Что у вас?
Человек в синем халате выжидающе смотрел на него.
— Разговор.
Кочергин предъявил удостоверение.
— Что ж, проходите.
Они прошли в помещение, половину которого занимал верстак, на нем в кажущемся беспорядке лежали инструменты, куски дерева, полоски пластмассы, обрезки кожи… и затянутая в перчатку кисть. Ремешки, которыми протез крепится к запястью, были похожи на щупальца.
— Калинин я, — сказал мужчина. — Спрашивайте. Других ответчиков не будет. На всю лавочку я в единственном экземпляре.
Кочергин достал пачку фотографий, отделил две верхние, на которых был запечатлен голеностоп куклы.
— Знаете, чья работа?
Калинин взял снимки.
— Такие не делаем, — сказал он, не спеша, однако, возвращать карточки. — А что случилось-то?
— Интересуюсь.
Калинин задумчиво поводил глянцевой стороной фотографии по подбородку.
— И все-таки?
— Давайте не будем играть в прятки! — жестко произнес Кочергин.
— Еще чего… — Калинин недовольно взглянул на следователя из-под насупленных бровей. — Только чего же я буду имя человека трепать, если уверенности во мне нет. Напраслину возводить?
— Никто вас к этому не принуждает. В моей власти обязать вас говорить, но я этого не сделаю. Пока! — Кочергин положил оставшиеся снимки на край верстака. — Посмотрите.
Отповедь оставила мастера безучастным. Отповедь, но не фотографии. Последним в пачке лежал снимок, где крупным планом было лицо «удавленника». Калинин долго вглядывался в него, потом глухо проговорил:
— Я знаю этого человека.
— Это кукла, — пояснил Кочергин. — Манекен. Муляж.
— Вы что, не понимаете? Это он и есть! Он сам себя изобразил.
— Кто — «он»?
— Женя… Арефьев. — Калинин подхватил с верстака тонкий нож и всадил его в протез. Поднял искусственную кисть, как кусок ростбифа на вилке, покачал, бросил обратно. — Его работа. Не хотел я его впутывать…
— Вы с ним близко знакомы?
— С Женькой? Общались. Он со странностями. Я так понял, что он вообще близко к себе никого не подпускает. Так что общались — и только. Пока не уволился.
— Давно это произошло?
— С полгода.
— А почему?
— Это вы у него спросите.
— Спросим. Где он живет? Адрес!
— Посмотреть надо. В документах есть.
— А телефон?
В громадных лапищах невесть откуда появилась записная книжка. Толстые пальцы на удивление бережно и ловко обращались со страницами.