Дежурный хотел что-то сказать ободряющее, но тут по лестнице спустились два парня, один из которых нес телекамеру.
Посторонившись и подождав, когда телевизионщики выйдут на крыльцо, Кочергин сказал:
— Уже хорошо. Без свидетелей спокойнее.
— Особенно без таких, — поддакнул дежурный.
Кочергин обошел, как кадку с пальмой, Черникова и стал подниматься по лестнице.
— О Поликарпове не хотите спросить, Михаил Митрофанович? Где он сейчас — неужто не любопытно?
Кочергин не остановился и Черникову не ответил.
Приходько жадно пил воду.
— Утомили, — объяснил-пожаловался он. — Знаешь, о чем мечтаю? О собственной пресс-службе. Чтобы отшивала этих наглецов. А так все сам да сам. И ведь не пошлешь куда подальше. Не те времена. Демократия! Приходится и принимать, и выслушивать их бредни. Пытали меня о куклах твоих — и про вчерашнюю, и про ту, что сегодня из парка приволокли. Я ему русским языком говорю, что для выводов мало фактов, а для беспокойства — никаких оснований. А он в ответ какую-то околесицу. Что куклы эти — репетиция перед тем, как живых людей начнут по улицам развешивать. «Кто начнет?» — спрашиваю. «Сектанты». Я говорю: «Какие сектанты, помилуйте! Они, конечно, люди своеобразные, но ведь не сумасшедшие». А он эдак победно: «Значит, вам все-таки кое-что известно! Это маньяк, да?» Во как лихо заворачивают! Раз — и в дамки. Я, конечно, его отбрил: «Не надо, молодой человек, искать потайной смысл в моих словах и приписывать мне собственные умозаключения. Вас послушать, так в городе маньяк на помешанном сидит и психопатом погоняет, что, смею заверить, не соответствует истине». Журналюга в ответ: тогда какие у вас предположения?
— А какие у вас предположения? — спросил Кочергин.
Приходько отставил стакан и налег жирной грудью на стол.
— Это не ко мне вопрос, Михаил Митрофанович, это к тебе вопрос. Я со своей стороны все необходимое сделал: от других дел тебя освободил…
Кочергин смог сдержать усмешку, но даже если бы усмехнулся, Приходько навряд ли прореагировал бы, так был распален.
— …журналистов приструнил, даже снять «удавленников» не позволил. И целую лекцию выслушал о свободе слова и доступности источников информации. Ты мне ответь: когда «кукольника» найдешь? Достал он меня своими играми!
— Судя по всему, изготовил муляжи некто Евгений Арефьев. Работал в мастерской «Металлоремонт», делал протезы. Но уволился. Имеет комнату в коммуналке. Три дня она на замке.
— Не густо. И чего он добивается?
— Не знаю. Постановление на обыск нужно. Войдем в комнату, тогда, возможно, что-то прояснится.
— За ордером дело не станет. Завтра…
— Завтра?
— А ты сегодня хотел? Ишь какой быстрый! Всех своим аршином меряешь. Да не все допоздна засиживаются.
— Тогда я пойду? Сквозит тут у вас. Не ровен час заразу какую подхвачу.
— Сквозит, говоришь… — Приходько смерил следователя тяжелым взглядом. — Что ж, иди. Это похвально, что ты о здоровье печешься. Оно тебе на пенсии пригодится.
И улыбнулся. Пухлые губы растянулись, приоткрывая зубы. Зубы были острые, как у волка.
— Куда вы сейчас? — спросил Путилин, наблюдая, как следователь воюет с пальто — рука никак не находила рукав. Выглядел судмедэксперт совсем больным — осунулся, волосы казались сальными.
— Хочу познакомиться с соседом Арефьева.
— Можно я с вами? — загорелся Игорь Никитин, под занавес рабочего дня тоже заглянувший в кабинет Кочергина.
— Нет, Игорь, ты лучше здесь побудь. Жди вестей от брата. А вот Велизария Валентиновича я в компанию возьму. Поедете?
— Я только оденусь, — засуетился Путилин. — Я быстро. Только оденусь.
Оставшись один, Игорь постоял у окна, потом рассеянно прошелся по кабинету. Ему отчего-то было не по себе, неспокойно как-то. Где Максим?
17
Хрустнула кость. Максим не обратил на это внимания, довернул корпус и бросил Патлатого через плечо. Тот ударился затылком о пол и закричал от боли.
— Сзади!
Никитин прыгнул в сторону, и лезвие ножа лишь вспороло полу его куртки. Ребром ладони Максим рубанул нападавшего по кадыку. Парень выронил финку, захрипел и рухнул на колени рядом с Патлатым..
Отшвырнув ногой нож, Максим поискал глазами Виноградова. В разорванной до пояса рубахе тот отбивался от двух громил в твидовых пиджаках и делал это профессионально, ставя блоки и пару раз достав кулаками до физиономий своих противников. Но те были словно отлиты из бетона. Чтобы свалить их, требовался удар в челюсть — со всей силы, от всей души, а до того удар в «солнечное сплетение» или в пах — ногой, естественно.