— Сапоги твои мы нашли.
— Сапоги?
Максим рассказал как мог кратко про «удавленников».
— Так, значит, — выслушав и ни разу не перебив, проговорил Виноградов. — Видно, совсем Жеке погано.
— Какому Жеке? — подобрался Никитин.
— Я когда на дембель уходил, то его, Женьки Арефьева, сапоги забрал, а свои ему отдал.
— Забрал?
— Ты не бычься! В Чечне другие порядки были. Там «дедовство» начнешь показывать — запросто пулю в спину схлопочешь. А сапоги… Мне со всего взвода лучшее собирали. А уж земляк земляку…
— Он здешний?
— Женька? Недалеко живет, три квартала отсюда.
Никитин достал мобильник и набрал номер Кочергина. Следователь не отвечал. Странно… Максим убрал трубку, посмотрел на Алексея и увидел, как внезапно остекленели его глаза.
Виноградов шагнул к парню, который лез на Никитина с финкой. Широко расставив ноги, парень прижимал к стене ладони поднятых вверх рук. На запястье синела татуировка — орел, сжимающий в лапах автомат Калашникова.
— Повернись! — приказал Виноградов осипшим голосом:
Руки парня опустились. Он медленно повернулся.
— Когда? — Виноградов показал на татуировку.
— 93-й.
— Где?
— Шали.
— А это видел? — Виноградов показал собственное запястье, где тоже топорщил крылья орел с автоматом. — Что же ты, сука? Может, мы с тобой на соседних высотках…
— Чего удивляться? — сказал стоявший рядом гэбээровец. — Сейчас среди бандитов много «чеченцев». Крутые. Крови не боятся, убивать умеют, жизнь — и свою, и чужую — ни во что не ставят.
— Не все, — оборвал бойца Виноградов и качнулся к парню: — Вмазать бы тебе…
— Спокойно, Алексей! — вмешался Максим. — Я уже вмазал. Довольно с него. А ну — к стене.
Парень снова принял позу небрежно распятого на кресте мученика.
— Ему и впрямь врезать не мешает, — отведя глаза от стены, подал голос Красавчик.
Максим придвинулся к нему.
— Это почему?
— Так ведь он драку затеял.
— Неужели? А мы думали, ты здесь заправляешь.
— Да что вы! Я человек мирный.
— А «розочка»?
— Не знаю, о чем вы.
— Я не слепой.
— Почудилось. И вообще, лучше вам меня сюда не приплетать. И потрудитесь не тыкать!
— Да вы нахал! — восхитился Максим. — Ладно, будем на «вы», без фамильярностей. Не советуете, значит, с вами связываться. А по какой причине, позвольте полюбопытствовать?
— Поликарпов я. Говорит вам что-нибудь эта фамилия?
— Сын?
— Сын.
— Вот оно как… — Максим потрогал кровавую корку под носом. — Сочувствую вашему отцу.
— Вы что, не понимаете? — Поликарпов-младший искоса взглянул на него. — Вас же с дерьмом смешают! Из органов попрут!
— Похоже, Алексей, не тому ты вмазать собирался, — сказал Никитин.
Виноградов рассмеялся. Видимо, не таких слов ждал.
— Но мы его и пальцем не тронем, — продолжал Максим. — Ему только того и надо, чтобы потом всех собак на нас навесить.
— Кретины! — прошипел Поликарпов. — Уперлись, а из-за кого — из-за подстилки драной.
Улыбка слетела с лица Виноградова. Максим положил ему руку на плечо:
— Спокойно! Очень ему хочется, чтобы ты кулаки в ход пустил. А мы — по правилам: в отделении, с протоколом, интеллигентно, на «вы», как заказывали.
В зал вернулись сопровождавшие задержанных гэбээровцы. Все потянулись к выходу. Шествие замыкали Максим и Виноградов с девушкой.
Поликарпов, идущий впереди, вдруг схватился за живот и застонал, хватая ртом воздух.
Тут же подскочил один из бойцов, машинально взявший автомат наизготовку:
— Что? Что тут? Кто ударил? Не видел?
— Проглядел. — Максим отвел глаза.
«Чеченец» стоял над задыхающимся Поликарповым и смотрел прямо перед собой.
18
К вечеру похолодало. Как ни крути — осень. Пальто уже не казалось Кочергину большим и тяжелым, а сам он себе — неуклюжим и неповоротливым. Ноги совсем не болели. Такое случалось и раньше: боль вдруг исчезала, оставляя после себя приятную расслабленность. Но не ту, когда хочется упасть в кресло и раскинуться в неге. Напротив, следователь чувствовал прилив сил и испытывал потребность в движении.
Кочергин шел быстро, легко, и Путилину не приходилось, как обычно, смирять свой шаг. Но судмедэксперт оставил это без внимания. Путилин находился в состоянии какого-то лихорадочного возбуждения. Руки его никак не могли успокоиться: они поминутно поправляли черный шелковый шарф, затягивали пояс плаща, вновь распускали его…