— Так, — подтвердил следователь. — После телефонного разговора у меня сложилось впечатление, что вы не удивлены нашим интересом к Евгению Арефьеву. Теперь вы говорите, что беспокоитесь за него. У вас есть на то причины?
Старик тряхнул седой копной волос, точно дряхлеющий лев гривой.
— Причины есть. Но начать придется издалека.
— Мы не торопимся.
Путилин снял очки, положил их на стол. Глаза у него были беспомощными.
— Арефьевы, — заговорил старик, — получили эту комнату в 71-м. До них тут жила пренеприятнейшая супружеская пара. Жуткие скопидомы. В конце концов они купили домик у Черного моря и перебрались туда. И Бог с ними! А с Арефьевыми мы зажили дружно. И все же, как бы мы ни ладили, но коммунальная квартира — это, конечно, не отдельная, по сути — то же общежитие. Да и одна комната на троих, пусть и большая — дом у нас старой постройки, можно развернуться, — этого, согласитесь, мало. Родители Жени мечтали, чтобы у сына хотя бы к совершеннолетию была своя комната, где он мог бы заниматься тем, к чему лежит душа. Знаете, у него сызмальства проявились удивительные способности. Он прекрасно рисовал, тонко чувствуя цвет, перспективу… А каких зверюшек лепил из пластилина — словно живые!
— Вы употребляете прошедшее время, — заметил следователь. — Он что, забросил былые увлечения?
— Не подгоняйте меня, — попросил старик. — Я могу что-то упустить, что-то важное. А касательно Жени, это было не увлечение. Увлечение мимолетно, преходяще, у него же — призвание. Впрочем, рисовать и лепить он действительно перестал.
— Почему?
— Я так думаю, он считал, что все дорогое его сердцу должно остаться в прошлом. Тогда, до армии, он, бывало, говорил мне: «Как отслужу, поступлю в Строгановку. Представляете? Евгений Арефьев — художник». А как вернулся с войны, собрал все свои картины, рисунки, отнес на помойку и сжег. Скульптуры разбил и тоже — на свалку. Зверюшек пластилиновых ребятне раздарил. Я его удержать пытался, но не очень усердно. Да и откуда у меня право делать замечания человеку, у которого такое горе?
— Об этом, пожалуйста, поподробнее, — сказал Кочергин.
Старик хрустнул пальцами.
— Какие уж тут подробности! Воевал Женя в Чечне, там его и подстрелили, еле до госпиталя довезли. Ранение тяжелым оказалось, приковало его к койке. А родители и не знали ничего. Женя в письмах сообщал, мол, все нормально, но потом признался, что ранен. Вынужден был: срок службы истекает, возвращаться пора, а он с койки не встает… Всей правды он им не открыл: «Волноваться не надо, царапина, до свадьбы заживет», — но и этого было достаточно, чтобы они туг же на вокзал кинулись. Только не суждено было им сына увидеть. И до вокзала они не доехали. Отказали у такси тормоза, вылетели они на встречную полосу и — в столб. Вот оно как бывает. — Старик сморгнул слезу. — И остался Женя один на всем белом свете. Родители-то его детдомовскими были.
«Бом… Бом…» — весомо и надрывно стали отмерять удары вычурные часы на стене. Устали. Замолчали.
В тишине раздался какой-то странный, горловой звук. Кочергину показалось, что Путилин сейчас заплачет: лицо Велизария Валентиновича перекосила судорога. И в который раз за эти два дня следователь подумал, что заблуждался, принимая судмедэксперта за денди и циника, равнодушно и обстоятельно препарирующего людские страсти и страстишки, что не мешало ему быть отличным специалистом, но лишало человечности. Путилин теперь виделся следователю совсем иным. Но было ли подлинным его новое лицо? Кочергину хотелось верить, что — да. Ему всегда было жаль тех, кто обрекал себя на заточение под маской. Но что побудило его выбраться на волю, раскрыться? Неужели куклы? И что за абсурдное сравнение его, Кочергина, с «кукольником»? Нет, он сам, Путилин, куда больше подходит на роль двойника Арефьева. И не столько потому, что судьбы их трагически параллельны, а из-за стремления укрыть от всех свое «Я». Один держал окружающих на расстоянии высокомерием и ядом реплик; другой замкнулся в молчании, отвергая всякого, кто делал или только пытался сделать шаг к нему. И все же, как зловеще схожи их судьбы: одинакова даже смерть родителей — в автомобильной катастрофе. Несостоявшийся поэт и добровольно отказавшийся от творчества юноша…
— Он как-нибудь объяснил свой поступок? — спросил Кочергин, нарушая затянувшееся молчание. — Я имею в виду, сожжение полотен.
— Сказал вечером: «Не ко времени эти игрушки. В строители пойду. Стрелял, взрывал, рушил — теперь строить буду». И все, ни слова больше.
— И кем работал?
— На крановщика выучился.
Вот и еще один кусочек мозаики. Кочергин поймал себя на том, что ничуть не обрадован приближением к развязке. Это как в детстве: если уж предстоит что-то плохое, пусть случится попозже. А что закончится все плохо, в этом следователь не сомневался.