— Да я не против, только чем же я помогу?
— Важной может быть любая деталь.
— Любая? В полку, в Воронеже еще, мы с Женькой парнишку одного из петли вынимали. «Деды» доконали… — Виноградов показал на снимки. — Шея так же вывернута, язык наружу. Я две ночи не спал, кошмары мучили. А для Жеки это и вовсе было — крушение.
— Крушение? — не понял Кочергин.
— Раньше ему представлялось, что все люди одинаковы: мужчины, женщины, старики, дети, герои, подлецы, мученики. Что испытывают они одни и те же чувства. Что движут ими одни и те же страсти. Привычки, склонности, способности — это индивидуально; но главное — стремление жить несмотря ни на что — едино для всех. И ничего нет сильнее.
— «Деды» сильнее, — сказал Максим.
Виноградов покачал головой — так, что было не понять, соглашаясь или не соглашаясь.
— Всех доставали, но не все вешались. Как-то Жека признался, что завидует этому пареньку. «Понимаешь, говорит, ведь это мура, что самоубийство — от бессилия. Наоборот! Это же какую силу надо иметь, что она главное переступить позволила? Мне бы такую, чтобы любые барьеры брать».
— Путаник он, — осуждающе произнес Максим. — И больно сложно для восемнадцатилетнего.
— Ему было девятнадцать. Бывает… Нет, вы не думайте чего, о петле Жека не помышлял — ни тогда, ни позже, в Чечне. Там мы окончательно усвоили, два десятка ребят потеряв, что жизнь — она в самоуважении и всегда «ради»: ради любимой, ради родителей, друзей, ради будущих детей, ради того, что ты можешь сделать для людей. Вот если нет этого — зачем жить?
Виноградов протянул следователю фотографии.
— Возьмите. Из-за них вспомнил… А парнишку того Жека не забывал. Однажды сказал, что часто видит во сне труп с веревкой, перечеркнувшей шею и жизнь, но в петле — он сам, Евгений Арефьев.
Кочергин невольно поежился, вспомнив ночной кошмар, где на него, не угрожая, а будто моля о защите, шел обезображенный удавленник с лицом его сына, его Володи.
— Он всегда был откровенен с вами, Алексей? — спросил он, убирая снимки.
— Если что говорил, то правду, — уверенно ответил Виноградов. — Если говорил, конечно. У Жеки что-то вроде комплекса: он страшно боится показаться назойливым. И еще его всегда заботило, как он выглядит в глазах окружающих: уж не смешон ли? Так что лишнего слова из него клещами не вытянешь. Мы все больше о детективах говорили, большой он их поклонник. Скользких тем не касались. Да и к чему эти вечные вопросы — жизнь, смерть?.. Одна боль от них.
Снова заголосил, закуражился пьяный — где-то уже в коридоре. Охнул, замолчал.
— Закончим на этом. Пока.
Кочергин поднялся. Остальные последовали его примеру.
Никитины вышли из кабинета первыми. Следователь придержал Виноградова за локоть.
— Алексей, вот моя визитка. Если найдете телефон бывшей невесты Арефьева — звоните. И еще. Скажите Любе, чтобы она больше никогда не писала под диктовку.
— То есть?
— Скажите и все. Она здесь?
— Ждет.
— Так идите.
— Нельзя мне было его оставлять, да? Жеку?
— Идите, Алексей, идите. Вас ждут.
Веркина испуганно взглянула на следователя и прижалась к Виноградову. Тот стал гладить ее по голове, шептать что-то утешающее.
Кочергин перевел взгляд на пьяного, скрючившегося на деревянной скамейке в углу. Брюки и плащ Никифорова были в разводах блевотины. От него смердело.
— Некуда, — объяснил милиционер с красной повязкой на рукаве, следивший за Кочергиным встревоженными глазами. — Все ваши позанимали. Сейчас приедут, заберут. Буянил. Права качал, ишь ты…
Кочергин ничего не сказал.
А за спиной всхлипывали:
— Лешенька, Лешенька…
— Все хорошо, Люба, все хорошо, — говорил Виноградов, обнимая ее за плечи. — Пойдем. Поздно уже.
— А нам куда, Михаил Митрофанович? — спросил Максим, до того о чем-то шептавшийся с дежурным по отделению.
— Домой.
Максим безмятежно улыбнулся.
— Что ты скалишься? — зашипел на него Игорь. — Посмотри на себя! Что маме скажем?
— Придумаем что-нибудь.
— Да, Максим, вид у тебя непрезентабельный, — заключил следователь, будто только сейчас разглядел разорванную, измазанную кровью куртку Никитина. — А маме скажите правду. Родных обманывать стыдно. Кстати, кровь холодной водой замывают. Проверено.
20
Кочергин осторожно закрыл дверь. Язычок замка предательски щелкнул.
— Зря стараешься. Володи нет.