Когда следователь вышел из подъезда, «уазик» уже ждал его. Водитель уважительно открыл переднюю дверцу. Следователь поблагодарил за заботу и забрался на высокое сиденье. Обернулся:
— Доброе утро.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Как настроение?
Кочергин мог и не спрашивать. Лица Никитиных были куда как красноречивы.
— Спать охота, — пожаловался Максим.
— С тобой понятно, а ты, Игорь, чего увязался?
— За компанию. Вот скажите, Михаил Митрофанович, почему люди такие злые? Тот же. дежурный. Ему ближнего разбудить — в радость. Еще и издевается: «Заварили кашу, — говорит, — висельники, теперь расхлебывайте».
— Ладно, не бурчите. — Кочергин достал газету. — Читали?
Ветровое стекло «уазика» заливал дождь, и отчего-то становилось понятно, что после этого дождя уже не будет солнечных погожих дней как никогда припоздавшего «бабьего лета».
Темнота только начинала отступать, отдавая первенство свинцово-серому цвету. Вдоль улицы громоздились похожие на склепы дома. Торопились редкие прохожие. Их зонтики тоже были серыми. Казались такими.
— Приехали. — Водитель остановил машин}7.
— Да, выбрал место. — Игорь показал глазами и движением бровей на крышу здания, над которым ник под дождем красно-белый-синий российский флаг. Он тоже казался серым, и только знание истинного положения вещей превращало его в трехцветный.
— Начальство теперь взбеленится, лютовать станет, — сказал Максим, возвращая газету. — Он что, идиот, этот журналист?
— Он нормальный. Просто зарабатывает имя и деньги, делая то, что от него ждут. И хорошо, надо сказать, делает, профессионально.
— Но это безответственность! — возмутился Игорь.
— Вот ты ему при случае это и объяснишь.
Кочергин поднял воротник пальто и направился по брусчатке площади к памятнику погибшим в Великой Отечественной войне.
Около памятника на лавочке сидела женщина. Голову ее прикрывал надорванный по краю целлофановый пакет. При их приближении женщина встала. Опершись на метлу, она неотрывно смотрела на следователя подозрительными немигающими глазами.
К Кочергину подлетел молоденький милиционер в плащ-палатке. Та была насквозь промокшая и стояла колом.
— Где?
— Да вот же, за обелиском.
Стоило чуть сдвинуться вправо, как стала видна висевшая на фонаре кукла.
Они подошли. Милиционер простуженно кашлял в кулак.
— Максим… — тихо сказал Кочергин.
В системе крепления Максим разобрался быстро, да и не было в ней ничего сложного: веревку — обычный бельевой шнур — перебросили через декоративную скобу у самого плафона, куклу подтянули вверх, после чего свободный конец шнура закрепили за чугунный столбик ограды. Максим легко справился с узлом и опустил куклу.
Игорь снял петлю. Под веревкой оказалась странгуляционная борозда, такая же, как у первой и второй кукол.
— Ну вот, теперь солдат, — по-прежнему не повышая голоса, сказал следователь.
На кукле были китель, наглаженные брюки, на голове — голубой берет десантника. Кочергин попытался снять его и не смог. Берет был по кругу прибит к голове никелированными — «чемоданными» — гвоздиками.
— Игорь…
Никитин достал из кармана нож, с помощью лезвия вытащил гвозди и протянул берет следователю. Тот повертел его, заглянул внутрь, спросил милиционера:
— Она обнаружила? Позовите.
Постовой кинулся выполнять приказание.
Лицо женщины было непроницаемо, точно гипсовая маска. Жили только глаза: в них плескалась ненависть.
— Расскажите, как все произошло.
Женщина переложила метлу из одной руки в другую и заговорила свистящим осипшим голосом:
— Убирала мусор из урн. Смотрю — висит.
— Поблизости никого не было?
— Нет.
— Что сделали потом?
— За ним вот пошла, — дворничиха повела подбородком в сторону постового.
Милиционер подобрался.
— Она сказала: человек на фонаре повесился. Я не поверил, но к памятнику побежал. Гляжу — и верно, повесился. Я к нему, а это…
— Вы поняли, что это манекен? — обратился к женщине Кочергин.
— Нет.
— У вас не возникло желания чем-то помочь несчастному, тут же, немедленно?
— Нет.
— А у товарища это было первым порывом.
— Ему по должности полагается. А по мне: решил умереть — умирай, я тебе не помеха.
Следователь нахмурился:
— Не по-человечески это.
— А вы меня не учите! Это мое дело, как с людьми обращаться.
— И с мертвыми людьми тоже?
— Только мертвые они и безобидные.