Близнецы подхватили куклу и понесли ее к машине. Кочергин последовал за ними. «За что она меня ненавидит?» Он оглянулся и… увидел. Он увидел синий «технический» халат с разнокалиберными пуговицами, вытянувшиеся на коленях «треники», увидел, что эта женщина много моложе, чем показалась поначалу, только какая-то она потерянная, забитая жизнью, наградившей ее плоской грудью, посекшимися волосами, паутиной морщин на землистом лице.
А вот за это и ненавидит — за спокойствие и благополучие, которого лишена! Всех ненавидит. И его тоже. Хотя и не более, чем Никитиных или этого продрогшего, но полного служебного рвения постового. Ну, может, чуть меньше, чем собачников, выгуливающих своих сытых и сонных любимцев, чем воротящих нос соседей, чем правителей — прежних и нынешних, заседающих в зданиях, осененных новым флагом. И ничто не справится с этой ненавистью.
Милиционер держался на два шага позади. Когда Кочергин повернулся к нему, он замер, сумев сохранить эту почтительную дистанцию.
— Сами вымокли, и она тоже. Пусть бы в здании ждала.
Милиционер пошевелил руками под потемневшей от влаги тканью плащ-палатки и заговорил растерянно и несвязно:
— Так ведь это… Охранял объект… Она — свидетель. Куда ж ее? Да и дождь, — он обрадовался, — дождь-то кончился.
Действительно, та морось, что липла сейчас к лицам, ничем не напоминала упругие струи, которые недавно стучались в лобовое стекло «уазика». А Кочергин и не заметил, как небеса сменили гнев на милость.
Стоило ему захлопнуть за собой дверцу машины, дождь припустил с новой силой.
22
В кармане заверещал телефон. Накануне вечером Кочергин не забыл поставить аккумулятор на подзарядку. Тогда он еще поздравил себя с этим, ну, что не забыл.
— Да?
Следователь слушал, кивал. Дав отбой, повернулся к Никитиным, хотел что-то сказать, но не успел — телефон опять затренькал. И снова Кочергин слушал и кивал.
— Это Виноградов, — сказал Кочергин, убирая трубку. — Он нашел телефон Наташи. Как приедем, ты, Максим, «пробьешь» по номеру адрес — и туда. А мы с тобой, Игорь, прямиком в лабораторию. Нас там еще одна кукла ждет. Только что привезли.
— Четвертая? — не поверил Игорь. — Сколько же их у него?
— Может быть, уже не осталось. Он уже не таится. — Следователь взял берет и вывернул его. По дерматиновой полоске, задающей форму, бежали буквы. Кочергин взглянул на них так, словно опасался — или надеялся? — что надпись исчезла. Надпись была на месте.
— «Арефьев Е. 2-я рота», — прочитал Максим. — Что же он раскрылся? Представление заканчивается?
«Уазик» взметнул веер грязных брызг, притормозил, медленно, точно нащупывая брод, перебрался через огромную лужу и помчался по улице.
23
Следователь обязан быть беспристрастен. С годами это становится привычкой. И тем не менее Кочергин испытывал неприязнь, чуть не враждебность к Антону Юрьевичу Травину. Это было странно и даже ново для него, тем более что сидящий перед ним человек не сделал ничего, что противоречило бы требованиям закона. Напротив, он действовал как добропорядочный гражданин, проявив смекалку, ловкость, даже отвагу. Это предполагало уважение со стороны следователя, но ведь следователь еще и человек!..
Травин говорил:
— Мне об этом жена рассказала. Вчера еще. Страх? Страха не было. Да и чего бояться? Гантели, гири — все мне в актив. И работа моя — кузнец я — слабых не любит, не приживаются они у нас. Так что страха не было. Возмущение было! А как иначе? Ходит по городу сумасшедший, посвистывает, дела черные творит. А милиция куда смотрит? Извините, конечно. И еще стыд был… Когда, скажите на милость, такое бывало? А все почему? Потому что распустили людишек, распустили…
Проснулся я рано, темно еще было, по будильнику, для меня это не в тягость. Взял велосипед, пристегнул к раме лопату — у меня все продумано, крепления сам делал, лопата хорошая, новая, такую на даче жалко оставлять, а ну как сопрут, — и на участок. Я так часто езжу, два раза в неделю — это уж точно. Дождь? Мелочь! Почему в такую рань? Люблю в земле ковыряться. Родители мои крестьянского сословия, в двадцатые годы сюда с Волги перебрались, от голодухи бежали; я-то сам городской, а вот зовет к себе землица, зовет…
Участок у нас под самым городом, на велосипеде с полчаса. Так я как: встану пораньше — и туда, на дачку. Покопаюсь или молотком постучу, воздухом утренним подышу — он свежий, сладкий, — и домой, чтобы к девяти на работе быть.
Вот и сегодня… Не сезон, скажете? А я отвечу: на даче всегда есть чем заняться, была бы охота.