Шевелятся губы-валики: «Опять за свое? Кто надоумил? Под меня копаешь?»
И вновь ветер…
Вывернув голову, подобрав под себя ноги в загаженных брюках, на скамье спит Никифоров. Дышит натужно, жилка пульсирует на виске — в такт сердцу.
Радом щерит кариесные пеньки Костя-Деревяшка.
Три гипсовых сердца на подоконнике. В свете криптоновых ламп блестят значки на кителе. За доблесть.
«Кукол всего три, — говорит Игорь. — «Солдатику» он отрубленную голову приделал. Наскоро».
«Ему надо было повесить! — говорит Путилин, лоб его в бисеринках пота. — Суицидные наклонности… Он не мог ждать».
«А пальчики его в картотеке не значатся, — говорит Крапивницкий. Мог не опасаться. Детективчики все это. Игрушки».
«Я умный», — говорит Климович и улыбается, показывая в улыбке ровные мелкие зубы.
«Чужие беды, страдания нас не трогают», — говорит мастер Калинин. Черная кисть с растопыренными пальцами мелькает в его грубых ладонях. Острый, как бритва, нож вонзается в кисть и протыкает насквозь.
«Не надо было мне его оставлять, да?» — затравленно спрашивает Алексей Виноградов.
Вытирает платком глаза Ольга Тимофеевна.
Усмехается Поликарпов-младший.
Плачет Люба Веркина.
Мечется по кабинету Петя Балашов.
Стоят у новеньких дверей парни в пятнистой форме.
Стоит в строительных лесах старый дом. Черные провалы окон…
Черные дыры между ног у кукол.
Джейк Барнс. Импотент.
«Он убивает».
Сапоги, кроссовки… Волосы длинные, короткие…
Крановщик, солдат… Он хотел увидеть себя со стороны! Проститься с собой.
«Он убивает себя, — говорит Путилин. — Замок на двери, отпечатки пальцев… Он выигрывал время. Ему нужно было совсем чуть-чуть. День, два, три. Он собирался с силами. Страшна не смерть, страшен страх смерти. Мы опоздаем. Мы уже опоздали».
Убийство.
…Две минуты истекли. Кочергин встал, надел волглое, пахнущее псиной пальто. Сунул под язык таблетку валидола. Подумал: «А кто придет на мои похороны? И как я буду смотреться — мертвый? И кто первым — я или Таня?»
Надо ехать. Может быть, Путилин ошибается. Может быть, еще не поздно.
25
Они стояли перед комнатой Арефьева. Игорь позвенел отмычками.
— Открывать?
В коридоре появился сосед. Выглядел старик хуже некуда, краше в гроб кладут.
— Ох, ужас, ужас, — бормотал он.
Понятые, пожилая супружеская пара из квартиры напротив, с сочувствием следила за стариком и с любопытством — за остальными.
— Открывай! — сказал Кочергин.
— Сначала поглядим.
Никитин взялся за замок, потянул, и скоба легко выскочила из паза.
Следователь взглянул на старика:
— Доверяет вам Женя. Знал, что не подойдете, трясти не будете.
Кочергин вдруг подумал, что впервые назвал Арефьева так, не присовокупив к имени фамилию, и Женей, а не Евгением. Это не было небрежностью или оговоркой. Так говорят о близких, родных людях. И о мертвых, о которых либо хорошо, либо ничего. Стоп, сказал он себе, рано хоронишь, может, еще успеем. Надо бы спешить, но куда бежать, куда податься? Пока только вот в эту комнату с фальшивым запором.
Кочергин повернулся в судмедэксперту.
— Вы были правы, Велизарий Валентинович. Он просто тянул время.
Путилин поправил очки и толкнул дверь.
В комнате было темно.
— Я сейчас.
Старик зашарил по стене в поисках выключателя. Электрический свет залил комнату.
— Ему так, в полумраке, спокойнее, — объяснил старик. — А по мне — мышеловка.
Старик прошел к окну — тапочки без задников шлепали его по пяткам, — и отдернул тяжелые пыльные шторы. Искусственный свет тут же растворился в естественном.
— И верхний свет никогда не зажигает, настольной лампой пользуется.
Казалось, Кочергин не слушает старика, бесцельно слоняясь по комнате, точно случайный гость на случайном дне рождения. Постоял у окна, открыл и закрыл платяной шкаф, потом присоединился к судмедэксперту, замершему перед столом Арефьева.
Из-под листа поцарапанного оранжевого плексигласа, покрывающего столешницу, на них смотрел смеющийся парень в футболке, джинсах и кроссовках. Арефьев щурился от солнца. За ним были безлюдный пляж и море.
Фотография была крупная — 18 на 24. Рядом с ней терялись несколько небольших снимков.
И на всех был он, Женя. Вот с автоматом, в военной форме, припорошенной пылью. И сапоги в пыли.
«Уж не те ли это сапоги?» — подумал следователь. Маленькая карточка — черно-белая, желтоватая, явно недодержанная в закрепителе. Женя у станка. Совсем пацан, но уже в робе — отцовской, наверное.