Игорь с мрачным видом смотрел в окно.
Ехать оказалось недалеко. В помпезном здании, выстроенном в «сталинском» стиле — таких в городе имелось с десяток, — было этажей пятнадцать. На балконах мокло белье.
От стены дома отделился Максим. Пока шли к подъезду, он торопливо рассказывал:
— Дрянь она порядочная. Это ведь не он — она его бросила! Он себя пересилил, признался, что после ранения разве что наполовину мужчина. Конечно, понять ее можно. Но могла бы и по-другому в сторону уйти, поделикатнее. Чего ж по живому резать? А она высмеяла.
Шедший за братом Игорь выругался, что было совсем не в его стиле.
— Встретила она его случайно неделю назад. Арефьев ничем себя не выдал, ну, что таит обиду. В общем, то, се, напоследок обмолвился, что ремонтирует лифты, сказал и где — в ДЕЗ. Работает недавно, рекомендуется с самой лучшей стороны, нахвалиться не могут: матчасть списывать пора, а он отладил. В этом доме, на чердаке, у него мастерская. Ночует он там частенько, но в ДЕЗе смотрят на это сквозь пальцы. Главное — трезвый всегда, исполнительный, вежливый. Сейчас Арефьев там, на чердаке. Это точно. За дверью станок работает — слышно.
Лифт остановился на последнем этаже. Лязгнула сетчатая дверь.
Они поднялись еще на один пролет. С трудом разместились на крохотной площадке перед обитой жестью дверцей.
Кочергин постучал.
Тишина.
Кочергин опять постучал — громко, требовательно.
— Арефьев, откройте! Милиция!
За дверью что-то упало. Знакомый стук, так падают табуретки…
Путилин оттеснил следователя, забарабанил изо всех сил.
— Откройте! Женя! Пожалуйста! — Он навалился на дверь, но та даже не шелохнулась.
— Ломайте! — приказал Кочергин.
Максим примерился и ударил ногой чуть ниже замочной скважины.
Дверь распахнулась.
Под потолком висела кукла. Кочергину вдруг стало нехорошо: ему показалось, что кукла дергается в петле. Мгновение спустя он понял, что это человек.
Путилин оттолкнул его, вбежал в мастерскую, схватил Арефьева за ноги, приподнял.
— Режьте! Скорее!
У стены продолжал работать — скрежетать и искрить — старый фрезерный станок.
26
По сводкам, это был первый на сегодня «парашютист». Так в прокуратуре и розыске на профессиональном жаргоне называли удавленников. Михаил Митрофанович Кочергин к подобной терминологии не прибегал никогда.
Домой в этот день он возвращался задолго до вечера, задолго до привычного времени. Очень болели колени. И сердце.
Он шел по мокрым улицам, рассасывал под языком очередную таблетку валидола и вспоминал события этих трех дней, стараясь найти в происшедшем хоть что-то, не отменяющее веры в будущее.
И нашел: слава тебе, Господи, что судьба одного человека по-прежнему волнует и заботит нас.
Потом он спросил себя: будет ли так всегда? И не получил ответа.
А тротуары желтели листьями. Шел дождь.
Ветер срывал со стен предвыборные плакаты.
На ступеньках продовольственного магазина сидел приличного вида мужчина и плакал. Наверное, от безысходности. Вряд ли от радости.
Боб ГРЕЙ
БРАЧНЫЙ ИНТЕРЕС
Этому дню суждено было перевернуть жизнь Джеральда Кризи, хотя начало его не обещало перемен.
Лучи солнца проскользнули сквозь неплотно сдвинутые шторы и разбудили Джерри раньше будильника. На целых пять минут! Он встал, сделал пару вялых движений руками и, завершив «гимнастику», вышел на балкон. Облокотившись о перила, Кризи погрузился в размышления, мрачность которых не могло скрасить даже чудесное июльское утро — с безоблачным небом и нежной зеленью деревьев, умытых ночным дождем.
«Ну почему я был таким дураком? Как позволил себя окрутить?».
Из приоткрытого окна соседней комнаты не доносилось ни звука.
«Спит! А чего ей не спать? Ей же не надо зарабатывать в поте лица».
Он повернулся и направился в ванную, мимоходом так дернув штору, что чуть не сорвал ее с карниза. «У всех нормальных людей жалюзи, а ей шторы подавай», — ворчал он про себя, намыливая щеки.
Покончив с бритьем, он промыл золингеновское лезвие и просюсюкал, передразнивая Китти:
— Жалюзи — это для плебеев.
Ему стало тошно от своего отражения в зеркале. На него смотрел ощерившийся злобный тип. «Нелюбимая жена — та же инфекция», — подумал Джерри.
Пока завтракал, пока выводил машину, пока выбирался тихими улочками на шоссе, он думал о Китти, до жути ясно представляя, как входит к ней в спальню, заносит руку, а солнечный «зайчик» играет на хроме прекрасной немецкой бритвы.