Дверь за близнецами закрывалась, когда Кочергин крикнул:
— Завтра без опозданий.
— Как можно… — донеслось до него.
4
Никитины шли по двору Управления. Спорили. Это было понятно по отчаянной жестикуляции Максима и по тому, как Игорь, не соглашаясь, качал головой. Загорелые, подтянутые, вихрастые.
Близнецы Кочергину нравились. Циников он повидал довольно, а эти парни были романтиками. Потому что только романтики соглашаются на работу с минимумом свободного времени и зарплатой… Что зарплата? Смех один. Интересно даже, на сколько их хватит?
Кочергин отошел от окна. Снял трубку телефона.
— Михаил Митрофанович, ну нельзя же так! — возмутился Путилин. — Часа не прошло, а вы уже дергаете.
— Ничего, скоро отдохнете от меня.
— Зря вы так!
— Хорошо, зря. Но что-нибудь наверняка сделали.
— Что успел.
— И что успели?
— Позвонил. Навел справки. Коллеги интересуются: художники не нужны? Этих среди душевнобольных хватает. А вот с ваятелями плоховато. Есть один — лягушек из грязи лепит. Только этим и занимается с утра до вечера. Видно, грязь у них в дурдоме непролазная. Обещали пошерстить архивы: может, был такой, да выпустили. А у вас есть что-нибудь?
— Сейчас поеду к сторожам.
— Почему не Максим? Гнилой либерализм разводите, товарищ. Пора им из жеребцов скаковых в ломовых битюгов превращаться. Тем более что они и сами, по-моему, не против.
— Может быть.
— За что люблю вас, Михаил Митрофанович, так это за красноречие. Не возражаете, провожу вас немного?
— Не возражаю. Буду выходить — позвоню.
Путилин отключился, а Кочергин достал из кармана мобильник, нашел в «памяти» нужный номер и активировал его.
— Балашов? Петя? Здравствуй, это Кочергин… Нужна твоя помощь… Не прибедняйся… А сегодня?.. Ну, если собрание, да еще учредительное… Хорошо, увидимся завтра. В одиннадцать…
Следователь надел пальто, и тут заверещал телефон на столе.
— Михаил Митрофанович, ты? — Приходько говорил быстро, уверенно, с радостным облегчением. Так бывает, когда человек, до того колебавшийся, медливший, вдруг отбрасывает сомнения, остановившись на решении, от которого теперь уже не отступит. — Я к тебе Черникова направил. Передай ему все, что у тебя есть на Поликарпова.
— Под расписку, Николай Иванович.
На другом конце провода раздался смешок.
— Страхуешься? Может, и служебную записку пишешь? С «особым мнением». Только не поздновато ли? Я уж думал, ты теперь только с собесом переписываешься. Ну, пиши, пиши…
Гудки.
Кочергин снял пальто. Открыл сейф. Достал из него и бросил на стол папку. Сел и стал ждать.
В дверь постучали.
— Михаил Митрофанович, а вот и я.
Черников улыбался. Он всегда улыбался — масля-но, ласково, и от этой улыбки Кочергина чуть не стошнило.
Бульвар был полон людей. Над головами колыхались флаги и транспаранты. Путилин и Кочергин задержались около девушки, которая, высунув от усердия язык, выводила алые буквы на расстеленном на траве полотнище. Вот она прервала свое занятие, задумалась.
— «Долой» — «гной», — подсказал рифму Путилин.
Девушка макнула кисточку в банку.
Они пошли дальше. Под ногами шуршали листья.
— Вы когда-нибудь писали стихи? — спросил Путилин.
— Нет.
— А я писал. В юности. Уверен был, что есть во мне искра Божия. Но поэт из меня не получился.
Вдалеке невнятно зарокотал мегафон. Толпа, запрудившая бульвар, пришла в движение и выплеснулась на мостовые. Кочергин и Путилин свернули на боковую аллею.
— А все почему? Потому что не творил я — конструировал. Никаких тебе полетов во сне и наяву. Складывал слова, прижимал букву к букве, издевался над грамматикой и фонетикой. И был счастлив. Потому что был всесилен! Но и власть может прискучить. Если она лишь над словом. Не над людьми. А люди вирши мои не читали. И мной, соответственно, не восторгались. Обидно было ужасно, но они были правы. Это я потом, когда поостыл, понял. Паршивые стихи и скудные мысли — чем восхищаться? А когда понял, с сочинительством завязал тут же. Чтобы не позориться.
Путилин прищурился:
— Никогда не понимал поэтов, воспевающих осень, ее томление, увядание природы. В моем сознании осень ассоциируется со старостью, с беззубой дряхлостью, у которой впереди только смерть и тлен. Смешно?
— Нет.
— Знаете, Михаил Митрофанович, выбила меня из колеи эта кукла. Вон как заговорил… Хотя не в кукле дело — в человеке, ее подвесившем. Если бы он был сумасшедшим, все было бы просто, но, помяните мое слово, — он нормален.