Комната еще хранила следы былого достатка. Но даже те немногие вещи, что находились в ней, были изуродованы самым безжалостным образом. Сервант в углу стоял без стекол, а его полированного дерева поверхности были исцарапаны и испятнаны черными подпалинами — следами сигарет. Штанга торшера, прижавшегося к широкой тахте, была согнута, а сама тахта не имела боковых спинок — они валялись рядом, тоже в царапинах и сколах.
— Что, не нравится? — Никифоров набычился.
— Не нравится. Особенно вот это. — Кочергин показал глазами на стол у окна, заваленный грязной посудой и заставленный бутылками.
— Ах, не нра-а-вится, — протянул сторож. — Так не смотри!
— Как насчет того, чтобы повежливей? Советую.
— А ты не пугай! Я свое отбоялся. Сначала в Афгане, а потом и в Чечне! — Лицо Никифорова пошло пятнами. — А вы здесь баб щупали, пока мы там загибались.
Он шагнул к столу, плеснул в стакан из бутылки, выпил залпом. Заморгал часто, на глазах его появились слезы.
— Ушла она от меня. Не нужен стал. Раненый… Ну и черт с ней! — У Никифорова, как у всякого пьяницы, настроение менялось быстро. — Но тут ей ничего не обломится! Уж я постарался.
Кочергин придвинул к себе колченогий стул. В лучах солнца, пронзавших искромсанные в лоскуты занавески, плавали пылинки.
Никифоров плюхнулся на тахту. Поставил локти на колени, зарылся лицом в ладони. Когда же через минуту поднял голову, глаза у него были тоскливыми, как у побитой собаки. И осмысленными.
— Надо-то чего?
— Вы этой ночью дежурили. Происшествий не было? Посторонних?
— Нет. Не знаю… Пьян я был. Спал в сторожке.
— А Климович?
— Коля? Он эту заразу в рот не берет. — Никифоров неверно истолковал вопрос следователя. — У него другие интересы. Учится он.
— Напарник ничего подозрительного не заметил? — терпеливо расспрашивал Михаил Митрофанович.
— Кто ж его знает? Ничего такого не говорил.
Кочергин потер колени и поднялся.
— Пьете, значит. Ведь уволят. Что тогда? Побираться пойдете?
— Не уволят. — Никифоров растянул губы в ухмылке. — Я ж ветеран и инвалид. — Он задрал рубаху. Под ребрами бугрился шрам. — Видел?
Следователь достал блокнот, раскрыл, написал несколько слов. Вырвав листок, бросил его на не-прибранную постель.
— Завтра в десять прошу вас явиться в прокуратуру. В следственный отдел. Фамилия моя Кочергин. Пропуск будет заказан. Все!
— Эй, погоди. — Сторож схватил его за рукав. — Со мной нельзя так. Меня уважать надо. Я же майор! Комиссовали меня, а я только и умею, что командовать да стрелять. Полживота выпотрошили — кому нужен? Слушай, друг, выпей со мной. Прошу тебя, как человека прошу.
— Я бы выпил, — Кочергин высвободил руку, — но не могу. Нельзя мне. Честное слово.
Никифоров дернул головой, точно его ударили.
Сначала Кочергина долго рассматривали сквозь глазок. Потом все же отворили — на длину цепочки.
— Документики ваши…
Следователь открыл удостоверение перед выцветшими глазами седенькой старушки.
— Похож?
— Похожи. А какая у вас к нам надобность? Мы люди мирные.
— Николай Климович мне нужен.
— Коленька? Господи, да зачем он вам, он мальчик тихий.
— Побеседовать с ним хочу. Или нельзя?
— Спит он.
— Придется разбудить.
— А по-другому никак?
— Можно и по-другому. Повесткой вызвать.
Старушка открыла рот, закрыла и сняла цепочку.
В прихожей следователю предложили надеть тапочки. Морщась от боли, он стащил ботинки и с удовольствием сунул огнем горящие ступни в шлепанцы.
— Вы здесь побудьте, в зале. Я его сейчас разбужу.
Кочергин огляделся. Вся гостиная была заставлена стеллажами с книгами. Судя по авторам, обитали в этой квартире люди образованные. Об их интеллигентности судить еще было рано.
Из-за неплотно прикрытой двери в смежную комнату слышался торопливый старушечий говорок. Ей наконец-то ответили — ворчливо и раздраженно. Через несколько секунд в гостиной появился паренек в спортивном костюме.
— Здравствуйте, — сказал он, порхая ресницами, длине которых позавидовала бы любая женщина. — Я — Климович.
Кочергин назвался и еще раз показал удостоверение.
— У меня есть к вам, Николай, несколько вопросов.
— Пожалуйста.
Следователь взглянул на застывшую в дверях старушку. Та фыркнула, подвигала провалившимся ртом и выскользнула в коридор. Загремела посудой на кухне.