— Вы работаете сторожем.
— Ночным сторожем, — уточнил Климович. — На ДСК.
— В эту ночь ничего необычного не заметили?
— Нет.
— А то, что Никифоров был пьян, это явление рядовое?
— Я его вообще трезвым не видел. И не я один.
— Что же его держат?
— Жалеют. А он считает, что так и должно быть. Ко мне сначала придирался, но я ему быстро втолковал, что никому ничего не должен, а кому должен — всем прощаю. И на бойню в Чечню не я его посылал. Объяснил. Теперь сосуществуем. Мирно.
Кочергин помял пальцами переносицу.
— Дело в том, Николай, что к тросам крана на погрузочной площадке кто-то привязал куклу.
— Какую куклу?
— В человеческий рост, в сапогах и робе, с лицом удавленника. Люди поначалу не разобрались что к чему, приняли за покойника.
Климович рассмеялся:
— Колоссально! Настоящий «сюр». Жаль, меня не было.
— Кукла висела высоко. Выходит, тросы опустили, потом подняли. Вы не слышали шума мотора?
— Кажется, стучало что-то, да я внимания не обратил. Я ведь почему в ночные сторожа подался? Мне время для занятий нужно. Хочу в Москве на филологический поступить. Уже пытался, но одного балла не добрал. Был бы тупицей — не так обидно, но серятина проходит, а я за бортом! И все потому, что приемная комиссия на корню куплена, нужных детишек на факультет пристраивает. Но я упорный. Армия мне не грозит — легкие слабые, так что торопиться некуда. Поступлю! Заставлю принять!
Кочергин слушал, не перебивал. Опыт.
— Прежде чем в отдел кадров комбината прийти, — продолжал парень, — я все выяснил. Воруют там все кому не лень, начиная с директора, но только свои и днем. Главная задача ночного сторожа — ворота на запоре держать. Остальное — мелочи: обойти три раза территорию, проверить замки — и обратно в сторожку. А если что случится — прикроют, потому что копни поглубже, такое дерьмо полезет… В общем, все условия: времени для занятий навалом, тишина… И зарплату не задерживают.
— Так вы делали обходы?
— Мог бы и шлангануть, но все равно голову надо было проветрить.
— И ничего не видели?
— Не видел. Сырость. Дождь. Туман под утро лег.
Следователь задал еще несколько вопросов, на которые получил исчерпывающе полные ответы, которые, однако, ничем ему не помогли. Можно прощаться.
— Вы, наверное, удивлены моей откровенностью, — предположил Климович, выходя с Кочергиным на лестничную площадку. — Ну, когда я так прямо о хапугах комбинатовских. Это потому, что я умный. Под протокол я ничего не скажу. Мне скандалы ни к чему, нервы дороже.
Кочергин взялся за перила, холодно взглянул на юношу с длинными девичьими ресницами:
— Если понадобитесь, вас вызовут.
И заковылял вниз по лестнице.
6
В этом доме он родился. В коммунальной квартире, где стены дрожали от бесконечных склок и свар. В комнате их жило четверо: он, мать, отец и бабушка, мать отца. Жили трудно, но особо не бедствовали. Когда в 42-м отец погиб на фронте, главой семьи стала бабушка. Мать, кашляющая, с лихорадочным румянцем, во всем подчинялась свекрови. Все вокруг были уверены, что долго матери не протянуть, но она пережила бабушку, размашистую, спорую на работу, легко вздымающую голос до крика.
Бабушка умерла в первую послевоенную зиму. До самого последнего часа бодрилась, а потом подозвала внука, положила руку на его плечо, притянула, поцеловала сухими губами: «Ты теперь главный, Миша».
Он и сейчас не понимал, как вытянул этот воз: завод, институт, больная мать… Сюда, в этот дом, привел он Таню. Познакомил с матерью, которая уже не вставала с постели. Сказал: «Мы решили пожениться, мама». Мать отвернулась к стенке, пряча слезы.
Через два года родился сын. Назвали его Володей, в честь деда Михаила Митрофановича. Мать счастливыми глазами смотрела на внука. А полгода спустя она уснула и не проснулась. У мертвой, у нее было удивительное, совсем незнакомое лицо: страдания оставили ее, и она лежала в гробу умиротворенная, красивая.
В 63-м Кочергины получили двухкомнатную квартиру в новенькой «хрущевке». Тогда их клепали по всему Союзу. Из коммуналки Михаил Митрофанович уезжал без сожаления: друзья еще раньше разъехались по окраинам, где, как на дрожжах, поднимались новостройки. Работы было по горло, и мало-помалу он стал забывать и этот дом, и этот переулок.
Вновь очутился он здесь в начале восьмидесятых при расследовании простенького дела: в соседнем доме что-то не поделили отец и сын, оба законченные алкоголики. Отпрыск оказался проворнее, пырнул папашу столовым ножом…