Потом он от случая к случаю бывал здесь. Никогда не приезжал специально, но, оказавшись поблизости, вот как сегодня (сказать по совести, он потому и поехал к сторожам сам, а не послал Никитина), Кочергин не упускал возможности заглянуть в переулок, постоять перед все более ветшающим домом. Прошлое придвигалось. Он вспоминал родителей, бабушку, вспоминал свою юность. Вспоминал танцы во дворе под патефон и запах листвы по весне. Это была его жизнь, переписать которую заново он не мог да и не хотел.
Под ногой скрипнуло разбитое стекло. Затянутый в корсет строительных лесов, дом был окружен забором из горбыля. Табличка на заборе извещала, когда будет завершен капитальный ремонт. Тут же висел плакат, наглядно демонстрирующий, как будет выглядеть здание в недалеком будущем.
Кочергин внимательно изучил рисунок. Башенки-то зачем? Хотя, конечно, красиво. Даже очень. Но это уже не его дом.
Он пошел прочь. В Управление. На работу, хотя мог бы поехать домой. Но у него было дело. Он не хотел его откладывать.
Кочергин шел, а прошлое, как и положено, оставалось позади.
Этим вечером с автобусами творилось черт знает что. Может, то были отголоски — по «принципу домино» — вынужденной паузы, взятой общественным транспортом из-за состоявшегося днем митинга. Но Кочергин дождался. Не было у него другого выхода — на своих двоих не доковылял бы.
Он сошел на конечной остановке и перевел дух: «Дома».
Ключ никак не влезал в замочную скважину. Дверь открылась без его помощи.
— Услышала, как ты гремишь. — Жена вытирала руки о фартук. — Иди ужинать.
Михаил Митрофанович опустился на табурет под вешалкой. Сбросил ботинки. Откинулся, утонув спиной в мешанине пальто и плащей. Он шевелил пальцами ног, ни о чем не думал, отдыхал.
— Ты идешь?
Поставив перед мужем тарелку и чашку с чаем, Татьяна Васильевна вернулась к плите.
— Больше не хочу, — сказал Кочергин, проглотив две ложки манной каши. — Не сердись. — Он заискивающе улыбнулся.
— Если бы я колбаски копченой нарезала, ел бы и нахваливал. Но ведь нельзя тебе!
— Я и не прошу. Находился просто. Ничего не хочу.
Руки жены легли ему на плечи.
— Миша, ну зачем ты все сам и сам? Нужен человек — вызови в Управление. До пенсии считанные дни, а ты носишься по городу, будто молодой.
Объясняться с женой Кочергину не хотелось.
— Володя дома? — спросил он.
— У себя.
Перед комнатой сына Кочергин остановился, испытывая доселе неведомую потребность постучать и осведомиться, можно ли войти. Одернул себя и вошел без стука.
Володя лежал на кушетке с книгой в руках.
— Привет.
— Привет.
Кочергин прошел к письменному столу, сел в кресло, наткнулся на его вопрошающий взгляд. Он почувствовал себя неловко, как человек, который сознает, что неинтересен собеседнику, но по тем или иным причинам не может оставить его одного.
— Что читаешь?
— Хемингуэй. «Фиеста».
— A-а… Коррида. Солнце. Любовь. И герой импотент. Лишний человек. Слабый.
Глаза сына сузились. Он будто решал: стоит ли отвечать? Но сказал:
— Он не слабый, папа, Джейк Барнс — мертвый. Ему так кажется. Что его убили на войне. Но он ест, пьет, ходит, говорит, в общем, живет, а значит, он — сильный. Не знаю, как бы я повел себя, окажись на его месте — на собственных поминках.
Лицо у Володи было недовольное. Открытость в общении с родителями не была ему свойственна. Последние лет пять.
Кочергин коснулся кончика носа, потрепал его и произнес неуверенно, сглаживая неловкость:
— Вообще-то, я давно читал, подзабыл. Знаешь, на нас в свое время прямо волны накатывали: Кронин с его «Цитаделью»; потом Ремарк и «Три товарища»; потом Хемингуэй… Наверное, мы слишком торопились читать, слишком жадно читали. Сейчас вот говорят, слышал наверное, что читать прежде было интереснее, чем жить. Чушь, конечно, но что-то в этом есть.
Володя молчал. Кочергин посидел с минуту, потом тяжело поднялся.
— Не буду мешать. Да и спать хочется…
Укладываясь рядом с ним, Татьяна Васильевна спросила:
— Что Володя?
— Так, поболтали о литературе.
— Ты серьезно?
— А что в этом особенного?
Кочергин долго не мог заснуть, лежал неподвижно, опасаясь потревожить жену, вспоминал разговор с Путилиным и думал, что становится законченным вруном.
7
Никитины курили, сосредоточенно пуская кольца дыма — у кого красивее. Курить в постели было их привилегией: мама пыталась бороться — не получилось.