Пока он курортничает и не приступил к лечебной программе, он измышляет все, что позволяет ему голова: все многоэтажные тезисы и их противоположности. Иногда он хочет заснять события, которые лежат перед нами как готовое будущее, чтобы оно, как только станет настоящим, уже наличествовало бы в качестве фильма; затем ему вновь требуется увидеть заснятым все, что происходило прежде, чем появилось кино в качестве посредника, например посадку на Ноев ковчег. В соответствии со строго ведущимся списком все, всякая тварь, должны появляться в кадре парами: бородавчатый свин, бородавчатая свинья, гусыня и гусак, жеребец и кобыла и снова и снова та особенная пара, которую не допускают на ковчег, но она тем не менее бесстрашно пытается пролезть контрабандой меж допущенных грызунов.
В перерывах, которые он редко себе позволяет, для него становится важным его детство, к которому он, старея, желает снова приблизиться: падение с лестницы, ведущей в подвал, посещения врача, слишком много медсестер… Однако он больше совсем не делает записей о своем происхождении или даже признаний, как бы сердечно ни просили его об этом избранные им дамы. «Это все съедено! – говорит он. – Мы живем сегодня, правда, в последний раз, изо дня в день».
Он уже ждет не дождется сентября этого года, но еще не знает, как ему следует отпраздновать свой шестидесятый день рождения: хочет ли он побыть наедине с собой – окруженный лишь фотографиями – или же меж длинноногих гостей?
Но прежде должна быть отчествована Анна Коляйчек, его бабушка: изысканными подарками и сюрпризом, который он придумал в Шинцнах-Баде и запустил в производство сразу после лечения.
На его чрезмерно просторном письменном столе, который всегда должен быть пустым, лежит одна-единственная пригласительная открытка, написанная вместо нее священником церковного прихода Матарни, которая прежде называлась Маттерн: «…я имею честь пригласить моего внука, господина Оскара Мацерата, на свой 107-й день рождения».
Он перечитывает это предложение снова и снова, но не знает, стоит ли ему отправляться в путешествие. С одной стороны, он боится возвращения, с другой – придумывает подарки и повсеместно рассказывает о предстоящем торжестве. Поскольку ему доставляет удовольствие, когда кто-нибудь называет его «наш господин Мацерат», он прислушивается, когда в его окружении разносится шепоток: «Представьте: наш господин Мацерат, возможно, поедет в Польшу. Вы уже знаете, что наш господин Мацерат планирует поездку в Польшу?»
Он все еще колеблется. Тот, кто сознательно прекратил расти, а затем все-таки подрос на несколько сантиметров, верен своей старой игре: должен я, не должен я.
К тому же Бруно, который обычно безропотно готов ко всякому путешествию в качестве шофера, в этот раз выражает беспокойство и ищет причины, чтобы если не предотвратить поездку, то отсрочить ее. Он ссылается на врачей, которые советовали никуда не ездить. Он называет политическую обстановку в Польше неопределенной. Он предостерегает от военно-правового произвола. Не называя никаких веских причин, он намекает, что наш господин Мацерат нежелателен в Польше.
Виза еще не оформлена. Однако Оскар покупает шелковые галстуки и облачается по-спортивному, в крупную клетку. Он отказывается при любых условиях лететь или путешествовать поездом. «Если уж так, – говорит он, – то я вернусь на родину на “мерседесе”».
Его коллекция монет предусмотрительно пополняется, несмотря на то что или поскольку цена золота падает при возрастающем курсе доллара. Как будто обстоятельства заставляют его покинуть нас на длительное время, у него в шляпе есть совет для каждого. Мне дан совет расследовать исключительно дело Мальската. На мою просьбу поразмыслить, наконец, и о других проектах, он спешно отвечает: «О лесе и Гамельне мы побеседуем позже!» – и оставляет меня наедине с моими многочисленными историями, которые все одновременно выпирают из своих начал.
Прежде чем моторный эверс «Новая Ильзебилль» оставит равнинный остров Фемарн и возьмет курс на крутой отвесный берег Мёна, женщины на борту исследовательского судна согласно заранее намеченному плану берут пробу в Любекской бухте. Поскольку данных о Килер-Фёрде имеется достаточно, здесь исследуется вертикальная миграция планктона. Вступает в действие измерительная акула с шестью сетями. При продолжительности трала в пять минут и глубине воды, которая вдоль измерительного участка колеблется от восемнадцати до двадцати трех метров, можно одновременно вылавливать с пяти глубин, помимо вертикального траления.