В то время как штурманша выпускает ступенчатый счетчик медуз, океанографша и машинистша обрабатывают ушастых аурелий, диаметр которых составляет более четырех сантиметров. Медузы измеряются по диаметру зонтика. Особи меньшего размера называются эфирами, более крупные – медузами. При определении объема необходимо дать воде немного стечь с медуз и затем погрузить их в мерный цилиндр, заполненный формалином. Разумеется, при замерах учитывается возникающее вследствие этого относительное уменьшение объема. Диаметр медуз всех размерных групп уменьшается после двух дней фиксации примерно на четыре процента. Всему этому и многому другому – например, сопоставительному взвешиванию мальков сельди и личинок медуз – океанографша обучилась во время своей поздно начавшейся учебы. Она может обучить машинистшу, которая на самом деле работает в транспортной компании, и штурманшу, которая руководит адвокатским бюро, как со знанием дела подсчитать, измерить и взвесить медуз и эфир. Она терпеливо демонстрирует знание прикладной океанографии. Никогда о медузах не говорили более трезво.
Сначала женщины вылавливали их с помощью специального прибора в двух милях от Тиммендорфер-Штранда, затем у Шарбойца и Хаффкруга, теперь они берут пробы в Нойштадтской бухте вплоть до Пельцерхакена в Балтийском море. Дальше к северу плотность медуз снижается. Но у побережья Восточного Гольштейна океанография и ее применение внезапно увеличиваются на одно измерение, когда штурманша говорит капитанше: «Где-то здесь мы поймали палтуса в начале семидесятых. Случайно. Маникюрными ножницами. Он раскрыл рот! Сплошные надежды и прелестные обещания. Ничего из этого не вышло. Одни лишь медузы, которые сжимаются, как только на них взглянешь».
Словно в самом деле призывая его, штурманша кричит в морскую гладь: «Эй, палтус! Ты провел нас. Ничего не изменилось. Всем по-прежнему заправляют мужчины. Они, главные только они, даже если дела катятся под гору все стремительнее. – Тогда мы думали: теперь начинается она, женская работа, разумное господство баб. – Ошибка. Или тебе на ум приходит еще что-то толковое? Ну, скажи что-нибудь, палтус, скажи что-нибудь, ты, трепло!»
Хотя море остается безмолвным, взрыв штурманши, этот давно не становившийся громким призыв к говорящей камбаловой рыбе, выманивает океанографшу и машинистшу из бывшего грузового отсека моторного эверса, в котором они обмеряли медуз из последнего улова. Едва оказавшись на палубе, машинистша кричит: «Да кончай же с этим устаревшим дерьмом!»
Океанографша прибавляет: «И прекрати причитать. Ни один мужчина не поднимется к нам на борт. Разве тебе этого недостаточно?»
Из камбуза доносится голос старухи: «Палтус или не палтус, здесь всегда что-то происходило. Давайте бросим тут якорь».
Пока капитанша глушит двигатель, останавливает судно, затем послушно, словно отныне командует старуха, бросает оба якоря, океанографша стягивает перчатки проницательности. Она бросает за борт одноразовые вещи и поочередно указывает в направлении Пельцерхакена, Нойштадта, Шарбойца: «Вот тут они располагались, три корабля. Я носила косички с бантиками-пропеллерами, и мне было всего двенадцать, когда “Тильбек”, “Кап Аркона” и “Дойчланд” встали здесь на якорь. Нас эвакуировали из Берлина. Нас дважды разбомбили. Это было в апреле сорок пятого, незадолго до конца. Каждое утро, когда я шла в школу, корабли стояли тут. Они выглядели как нарисованные. И я тоже рисовала их за кухонным столом. Цветными карандашами, все три. Взрослые говорили: там концлагерники. Когда третьего мая мать отправила меня в очередной раз в город, потому что в Нойштадте был сахар по талонам, я увидела с берега, что с кораблями что-то случилось. Они чадили. Их атаковали. Сегодня известно больше: концлагерники прибыли из Нойенгамме и несколько сотен из Штуттхофа. Корабли были атакованы британскими “Тайфунами”. Они были оснащены ракетами. С берега это выглядело забавно, как учения. Во всяком случае, “Кап Аркона” горел и спустя некоторое время перевернулся. “Дойчланд”, на котором концлагерников не было, затопили. “Тильбек”, на котором заключенные подняли простыни как белый флаг, опрокинулся и сел на мель. С берега, разумеется, нельзя было разглядеть, что происходит в трюмах. Даже представить можно едва ли. Даже если я потом еще долго рисовала горящие корабли цветными карандашами, о боже! Во всяком случае, до атаки на борту “Арконы” и “Тильбека” находилось около девяти тысяч заключенных. Ежедневно добрых три сотни из них умирали от голода. И около пяти тысяч семисот концлагерников – это были, конечно, поляки, украинцы, немцы и евреи – сгорели, утонули или, если они вплавь добирались до берега, были просто расстреляны на пляже. Эсэсовцами и командованием ВМС. Это я видела, когда мне было двенадцать. Стояла там со своими косичками и смотрела. Многие взрослые из Нойштадта тоже стояли там и смотрели, как концлагерников, едва выбравшихся из воды, еще дрожащих, расстреливали. Они, конечно, ничего не хотят видеть, ничего не хотят слышать, по сей день. И в Англии тоже ни одна собака не говорит об этом. Несчастный случай, и все. На протяжении двух лет трупы приносило течением, они мешали курортной жизни. Сразу же после этого настал мир. И обломки долгое время оставались на виду, пока их не отбуксировали, чтобы пустить на лом».