Пока океанографша вспоминает, как звали гауляйтера Гамбурга и капитанов кораблей, женщины окидывают взором море, в котором ничего не видно. При штиле идет слабый дождь, как часто бывает в это дождливое лето. Из камбуза говорит старуха: «Ясное дело, такое не вписывается в историю. Глупая авария. Это беспокоит. Такое забывается. Забудем об этом! – говорилось прежде. Теперь поедим? Есть тефтели с жареным луком к картофельному пюре и салату из огурцов».
Поскольку сказать больше нечего, капитанша поднимает оба якоря и объявляет курс: в открытое море. Как хорошо, что двигатель послушно заводится. Рядом со штурманшей Дамрока крепко держится за свой кофейник. «Прочь отсюда!» – говорит она, и ничего больше, но концентрируется на истинной цели этого плавания, известной только ей; и я тоже желаю, чтобы женщины оставили в покое прошлое и вновь сосредоточились исключительно на ушастых аурелиях.
Стол, на котором ранее лежали таблицы с результатами измерений, к обеду расчищается. Все должны хвалить тефтели, повариху. Разговоры о погоде и дождливом лете. Как хорошо, что эхо ничего не повторяет. В придачу к тефтелям с картофельным пюре женщины пьют пиво из бутылок. Как только капитанша поела, она сменяет штурманшу у руля.
Позже, миновав равнинный остров Фемарн, все собираются на палубе со своими принадлежностями для вязания. Страдающее одышкой море выбрасывает небольшие волны. Легкий бриз. Где-то пеленой обрушился дождь. Время от времени пробивается солнце. Едва по левому борту вырисовывается плоский берег датского острова Лолланн, «Ильзебилль» проплывает то через плотно, то через малозаселенные поля медуз. Никакие данные здесь не собираются. Измерительной акуле разрешено отдохнуть. Эверс идет со скоростью восемь с половиной узлов.
Но вдруг – только потому, что на юго-востоке появляется белобрюхий паром, – разговоры о том и о сем прекращаются. Я не могу помешать океанографше отложить вязанье и снова начать говорить о кораблях-концлагерях. Поскольку машинистша хочет знать больше – «Почему заключенных держали на кораблях? А почему у англичан нет?» – я позволяю старухе в камбузе кричать поверх мытья посуды: «Конечно, да! Голодавшие, горевшие, затем плавающие, после чего расстрелянные люди. И люди, которые заставляли других людей голодать, гореть, тонуть, наблюдали, как те немногие, что вышли на берег, были расстреляны людьми. Всегда только люди и то, что люди совершали с людьми. А крысы? Кто говорит о сожженных, утонувших крысах? Держу пари, на борту было множество крыс, определенно несколько тысяч…»
Тогда крысиха, которая мне снится, хотя образ ее и не проявился и она не смогла вытеснить корабль, сказала: Ошибка, маленькая ошибка. Пускай мы всегда были близки к людям, все же их гибели мы избегали. Мы знали заранее, что произойдет. Мы не водились на сомнительных кораблях. При всей нашей любви к человеческому роду, мы не хотели вместе с ним сгореть или утонуть.
Это не инвалидная коляска мне снилась. Это была капсула космического корабля, в которой я сидел пристегнутым и должен был следовать по своей орбите. Я, не имеющий никакого понятия обо всех этих космических безделушках; я, не обремененный специальными знаниями, чтобы высококвалифицированно хватать звезды с неба и обращаться по имени ко всем галактикам; я, свободный от владения иностранными языками, на которых бегло говорят не только болтливые астронавты, но и дети школьного возраста; я, старомодный дурак, для которого даже телефонный разговор оставался непостижимым чудом, застрял в какой-то космической капсуле и звал: Земля! Ответь, Земля!
Однако мой монитор показывал только крысиху. Отвечала лишь она и была словоохотливой. Полный отчаяния, я хотел кричать: Мы всё еще! Мы существуем! Мы не сдаемся! Она оставалась невозмутимой и говорила о давних временах: печально и снисходительно, словно бы желая проявить ко мне материнскую заботу.