Друг, сказала крысиха, послушай. Земля, которую ты звал, – Земля говорит здесь. Ответь, Земля! велело твое желание, Земля отвечает тебе здесь: мы зарылись в нее, ведь мы это предчувствовали. Пока люди, как будто не могли сделать ничего иного, снова, но на сей раз уже окончательно спятили и хотели выйти за пределы самих себя, мы зарывались вглубь. Не будем говорить об инстинктах; передаваемое из поколения в поколение знание, наша хитрая память, отточенная еще со времен Ноя для таких случаев, подсказывала нам укрыться под землей, выживать в воздушных пузырях благодаря системе затычек. Пробалтываемая зачастую необдуманно человеческая мудрость – крысы бегут с тонущего корабля – возникла неслучайно. Со времен указания, которое категорически воспрещало нам вход на пихтовую посудину Ноя – длина ковчега триста локтей; ширина его пятьдесят локтей, а высота его тридцать локтей, – корабли стали для нас особенно подозрительны. Всякий раз, когда мы слышали, что крысы трусливо, по мнению людей, покинули корабль, то незамедлительно получали подтверждение о крушении судна, незадолго до того покинутого ими.
Это правда, воскликнула крысиха. Это выражение укрепило нашу репутацию. Но когда в конце речь зашла о корабле под названием Земля, ни одна планета не предложила сделать на нее пересадку. Поэтому мы искали убежища под человеческими системами бункеров, подтачивая наземные и подземные строения. Также мы запаслись припасами, что во времена человека делала лишь бенгальская рисовая крыса.
Хотя я снова и снова пытался настроить монитор в моей космической капсуле на дружелюбные изображения, крысиха повела меня через систему траншей, проходы и соединительные ходы которых вели к гнездовым камерам, к узким местам, служащим как шлюзы, и в просторные карманы, заполненные зернами и семенами как силосы. Под землей открылся разветвленный лабиринтный мир.
Мне хотелось во сне на свет и к прекрасному: Дамрока!
Она сказала: Другой лазейки не оставалось.
Я проклинал нашего господина Мацерата: он обязан сказать да и создать мой фильм об умирающем лесе. Она отобрала у меня звук и запищала: Всеобщее настроение человеческого рода, его чрезмерная, ни на чем не основанная надежда на мир, эта живущая надеждой, сама себя пожирающая надежда, это хлопотливое вселение надежды при полном бездействии человеческой машины, их безнадежное надеяние встревожило нас.
Они смирились с объективными ограничениями. Как будто у них было бесконечно много времени, они все откладывали. Их государственным деятелям нравилось считать это смешным, во всяком случае они ухмылялись до конца. Ах, их разговоры! Если прежде человеческие существа были способны на далекоидущие, хотя зачастую и причудливые идеи, то против последнего дня они бессмысленно выдвигали лишь только поношенные идеи, в том числе древние причуды: космические корабли, построенные и заселенные по принципу ковчега и отбора. Очевидно, человек сдался. Он, голова которого все это выдумала; он, мысли которого к тому времени приобрели ясные очертания; он, доныне гордившийся своей головой и ее победами над мраком и суевериями, мракобесами и верой в существование ведьм; он, дух которого придал весомость бесчисленному количеству книг, – он хотел впредь отказаться от своей головы и следовать лишь за чувствами, хотя в человеческих существах чувства были недоразвиты еще больше, нежели инстинкты.
Одним словом, сказала крысиха, которая мне снится: все больше и больше людей делали ставку на жизнь без здравого смысла. Поэты несли всякую всячину подобно провидцам и первосвященникам. Всякую нерешенную проблему они называли мифом. В конце концов даже обычные уже многие годы митинги в защиту мира, сначала еще с умными словами и доводами, превратились в религиозные собрания. К сожалению, вместе с нами бежали также наши панки, которых мы полюбили, которые полюбили нас. Наша крысиная память напомнила о средневековых флагеллантах, которые, движимые страхом, обрушились на христианский Запад, бичующе-яростные бесчинства, погромы запускали и не останавливались ни перед чем, поскольку тогда ходила чума, названная бичом человечества. После чего виновники были разысканы и обнаружены: говорили, что мы и евреи занесли заразу и распространили ее. Из Венеции или Генуи. Старые истории, верно, и все же вечнозеленые…
Во всяком случае, к концу человеческой истории мы стали свидетелями возрождения флагеллантства, хотя и обращенного не против евреев и нас. После демонстраций и скоплений последовали единичные, а затем коллективные самосожжения: в первый раз в Амстердаме, затем в Штутгарте, после чего одновременно в Дрездене, в Стокгольме и Цюрихе, наконец, изо дня в день в больших и малых европейских городах, на футбольных стадионах и среди ярмарочных павильонов, на съездах евангелической церкви и в кемпингах; вслед за чем эта мода – если можно так выразиться – распространилась в других частях света: сначала в Атланте и Вашингтоне, затем в Токио и Киото и, конечно же, в Хиросиме. В конце концов, когда о коллективных самосожжениях стало известно даже в слаборазвитых странах, Советский Союз тоже не остался в стороне: из Киева приносящий несчастье и ничего не проясняющий огонь перекинулся на Москву и Ленинград. Где бы ни отступал разум – следует упомянуть еще Рим и Ченстохову, – процесс оставался неизменным: молодые люди группировались в тесные блоки. И в середине таких молящихся, поющих, принуждающих к миру в каждой молитве, в каждой строчке песни человеческих блоков – говорят, что перед папертью Кёльнского собора собралось более пятисот человек, – после внезапного безмолвия вспыхивал сигнальный костер, вызванный множеством открыто передаваемых по кругу канистр с бензином. Бензина было достаточно до самого конца.