Я не хочу туда, вниз. Ребенком я играл в казематах и находил маленькие косточки, даже череп, не знаю чей. Пускай! Пускай она глубоко зароется, и вместе с ней пусть все крысиные народы мира будут поглощены землей; я кладу новый лист и хочу, чтобы все продолжалось. Я хочу обзаводиться морщинами, покрываться складками, стареть и становиться дряхлым, беззубым, чтобы рассказывать моей Дамроке злые сказки: Жили-были давным-давно…
Если этот немой фильм, который не может спасти лес, все же будет называться «Лес» и если удастся привлечь в качестве продюсера нашего господина Мацерата, который всегда проявлял интерес к катастрофам и всегда видел все в мрачном свете, то мне придется ознакомить его с дальнейшим сюжетом фильма, с тем, что должно произойти в мертвом лесу и в других местах, и предоставить ему точное описание персонажей; поскольку Оскар, который с охотой утаивает доморощенные подробности, любит детали. Он мог бы спросить: Как должны выглядеть канцлер и его супруга? Что не удалось в воспитании детей, пока они не стали Гензелем и Гретель? Они – обычные жертвы зажиточности? Должны ли они все еще быть панками?
Поскольку наш господин Мацерат ожидает ответа до своей поездки в Польшу, я должен принять решение. Ни при каких обстоятельствах кинематографический облик канцлера не должен быть производным от его нынешнего вида. Но как только я сощуриваю глаза и представляю себе канцлера из немого кино, слишком легко становятся удобными передвижные декорации, с помощью которых можно было бы составить конструктор канцлера; чтобы он не получился слишком похожим, мы обязаны сделать его неустойчивым.
Поэтому я предлагаю канцлера, который держится неуверенно, не знает, куда деть руки, боится выпасть из заготовленного текста, но остается на своем посту по причинам, которые в крайнем случае можно истолковать с помощью законов гравитации. Как ни старайся, этого не избежать.
А его супруга? Она беспрестанно что-то ищет в своей сумочке. Ах, если бы только они оба были дома, где уютно. Они могли бы жить в свое удовольствие, если бы только он не стал канцлером, а ей не пришлось бы с утра до вечера быть супругой канцлера.
Несчастные дети. Как же они скучают. Их ставят иногда здесь, иногда там, но они предпочли бы стоять где-нибудь в другом месте, бегать, бездельничать, теряться. По всей видимости, они чувствуют себя невыносимо. Их могло бы вырвать, так сильно их от этого тошнит. Конечно, они предпочли бы быть панками и носить на себе окрашенных крыс. Но им этого не позволяют, поскольку наш господин Мацерат с недавних пор говорит: «В конце концов они должны бежать в мертвый лес, а не блуждать по городским джунглям».
Чтобы окончательно заинтересовать его, того, кто должен продюсировать фильм, я укомплектую детей канцлера качествами, которые напомнят нашему Оскару о его детстве. Если присмотреться, не имеет ли дочь канцлера некоторого сходства с тощей, как жердь, девушкой Урсулой Покрифке, которую везде звали Туллой и которая жила на Эльзенштрассе, в доходном доме столяра Либенау?
И разве сын канцлера, который всегда глядит мрачно, словно пригвожденный к чему-то, чего там нет, не напоминает ли нам мальчика по имени Штёртебекер, который, будучи главарем банды подростков, сделал город Гданьск и его портовую территорию небезопасными? Это было на заключительном этапе последней войны. Штёртебекер и его чистильщики пользовались дурной репутацией далеко за пределами рейхсгау Западной Пруссии. И не случилось ли так, что маленький Оскар, покидая церковь Святого Сердца Иисуса в Лангфуре, полный мрачных мыслей, повстречал главаря Штёртебекера и его банду?
Тем не менее оба они мыслимы как дети канцлера: она, способная на любое коварство, он, резкий и недружелюбный, она, свободная от страха, он, готовый к великим свершениям, ей тринадцать с половиной, ему пятнадцать лет, она и он, тогда дети войны, сейчас – незрелые плоды прочного мира; у обоих есть плееры, совершенно другая музыка в ушах.