Возвращался назад я всегда затемно, пыхтя от тяжести мешка с моими дурацкими покупками, и еле ориентировался на покинутых дачных улицах, над которыми сторож снисходительно зажигал два зеленоватых фонаря в тот час, когда уже делается не видно ни зги. Я спускался к реке, громко треща сухими ветками и распугивая ночных птиц, и со временем даже перестал бояться свернуть себе шею. Когда я наконец добирался до дома, в Круглой комнате за красивыми занавесками всегда горел свет, а входная дверь, с которой я пару недель назад снял летние бусы, была закрыта, чтобы дом не терял сбереженное за день едва уловимое, старческое тепло октября, — оно постепенно охватывало его, пока в полуденной дреме распахнутая дверь покачивалась из стороны в сторону, а порог заметало листвой, и дом втайне мечтал, что это наше безразличие к порядку — признак того, что ему скоро позволят окончательно слиться с лесом, лишат его воды, света, отопления, бодрствования, речи и обрекут его на жизнь лесного зверя, которая была ему предназначена судьбой. Но теперь, вечером, мой дом уже снова был переполнен человеческим суетливым временем, бытом и бытием.
На скамейке под окнами столовой сидел Профессор, которого в темноте можно было признать только по тому, как рыжевато поблескивали его очки, и пил свою злосчастную ряженку из высокого тяжелого стакана, с подлинно ученым пренебрежением к холоду и ко всему печальному, чем пронизана осенняя ночь. И скамейка, и все вокруг засыпано было влажными яблоневыми листьями, черными и коричневыми, и только ряженка среди всего этого угасания была ярко-белого цвета, но становилось ясно, что и в нее некстати поднявшийся ветер рано или поздно уронит маленький желтый листочек в аккуратных пятнышках гнили, и совершенство, которого достигнет Профессор, сидя в моем саду, так же, как и всегда, отправится в коллекцию никчемных приобретений, красивых непонятных игрушек, бесполезных подарков судьбы. И сам Профессор, вытирающий рукавом с губ белые усы и облизывающийся, понимал это не хуже меня.
И еще я начал почти каждый день ходить за грибами. Я прежде не особенно любил тратить на это время, но в человеке так или иначе с течением времени начинает сказываться приближение старости и любовь ко всем этим жутковатым развлечениям с бесконечным копанием в земле. Если раньше одна мысль о том, чтобы запускать руку в бирюзовую и белую плесень у еловых корней в поисках каких-нибудь сыроежек или рыжиков, внушала мне отвращение, то теперь это занятие стало казаться мне несказанно уютным, и я начал учиться возвышенному искусству отличать честную Лисичкину рыжину от вероломной рыжины опавших березовых листьев. Когда я возвращался домой к полудню, и только что проснувшаяся Лидия с первой чашкой кофе и первой сигаретой, укутавшись в шаль, сидела посреди крыльца на расшатанном стуле, ножки которого зарывались в красные листья, я проходил в кухню и ставил перед Ланцелотом полную корзину, а он посмеивался над моим восторгом и немедленно принимался чистить картошку одним из своих бесчисленных наводящих ужас ножей. Лидия говорила:
— Да, как видно, когда человек, пусть даже самый разумный на свете, видит гриб, им овладевают первобытные инстинкты, с которыми невозможно не считаться.