Лидия заставила меня закапать в глаз какое-то пахучее травяное лекарство и обвязала мне полголовы африканской рыжей косынкой в зеленых и черных треугольниках. От косынки резко и горько пахло ее странными духами, и голова у меня очень быстро разболелась. Я вышел в сад посидеть на скамеечке, отдохнуть от собственной чувствительности, а за пределами крыльца уже была темнота осенней ночи, Млечный Путь над сосновыми верхушками, морозное потрескивание облетевших ветвей. Лампа на крыльце мерцала сквозь последние пунцовые виноградные листья, и отходить от дома, теряться во мраке и холоде мне не хотелось. Иногда дом делал меня совсем беспомощным.
Носки намокли, пропитались ледяным холодом осенней травы, светящейся от инея, и я даже отдернул руку от неожиданности, когда нагнулся, чтобы нарвать мяты в чай. Я сидел на корточках, нащупывал мяту в темноте наизусть среди листьев земляники, а надо мной, и подо мной, и вокруг пело звездное небо, как сонная флейта в руках того, кто еще не решил, что ему сыграть, и вот — мята жжется у меня в кулаке, а я все не решаюсь подняться, пошевелиться, чтоб не спугнуть этот дикий простор, не затуманить дыханием его чуткое совершенство. Я смотрю вверх на баснословную щедрость позднего осеннего звездопада и считаю: раз, два, четыре, двенадцать — рыжих и медленно гаснущих звезд в самых невиданных краях моего небосвода, зеленых и голубых, падающих неторопливо, через все небо, как будто это такая малость, как будто кто-то привычным росчерком выигрывает в небесные крестики-нолики. Большая Медведица увила крышу, как виноград, и так чудесно совпадала с сутулостью дома, как будто они были одним целым, и я просто пристроил его к ней, по ее небесно-неуклюжим очертаниям высчитывая свое собственное, странное, чепуховое золотое сечение.
Я вдруг понял, что Анни ошиблась насчет этой дороги — даже Анни ошиблась. Все дело не в том, что я никогда не заходил так далеко, а в том, что я просто-напросто о ней забыл когда-то. Знаете, как оно бывает — захотел и забыл. Я опустился на скамейку и через плечо посмотрел в окно, на Профессора, который что-то рассказывал Ланцелоту, сидя в кресле в Круглой комнате, и смеялся своим обаятельным смехом. Мне вспомнились летние ночные мотыльки, которые еще так недавно бились в это стекло своими крохотными сильными крылышками, серебристыми в малахитово-зеленых зигзагообразных узорах. Они были такие прелестные, а Профессор их пугался, звал меня из кухни и заставлял ловить, и я бережно выносил их в ладонях в благоухающую теплую тьму, а они щекотно бились в горсти с сухим бумажным шорохом. Тогда еще среди зловещих колючек боярышника пел мой бесстрашный соловей, не то что теперь, и однажды, в самом начале лета, когда казалось, что оно никогда не кончится, Лидия втридорога купила у каких-то проезжих торговцев в грязном фургоне огромную гору самых разных фруктов, и они были самые сладкие за лето, эти фрукты, мокро блестели в гигантской бирюзовой миске — ну точь-в-точь как угощение в какой-нибудь сказке, которое чуть что, испаряется без следа, а на его месте появляется какое-нибудь чудище. Мы ели их и чувствовали, какая нас обуревает беспечность, и не позволяли себе сожалеть о потраченных деньгах, — так весело было нам, и даже мне, сидеть в саду в плетеных креслах и объедаться черешней, и понимать, что до вечера еще только одного из самых первых июньских дней далеко, так далеко… Кто знает, почему вся эта летняя чепуха — солнце, свободное время, всякая еда — так привязывает друг к другу людей, что потом и не развяжешься никак. Хорошо, что теперь я ученый и меня всем этим с толку не собьешь.
А дорога была, конечно была, просто я забыл. Я привозил по ней все необходимое, когда еще строил дом и заполнял кладовую; я был одним из тех, кто сидит в самом нутре у этих жутких штуковин, автомобилей, и кто носится туда-сюда и поднимает весь этот кошмарный шум. Моя машина будила на дороге ветер, из-под колес летели мелкие желтые березовые листочки, а потом, когда она уже скрывалась за поворотом, снова ложились на землю, на влажные следы от шин. Я вспомнил, как что-то уютно гремело в багажнике, пока машина грузно переваливалась по ухабистой весенней дороге, застревая колесами в ямах, наполненных талой водой, которая становилась золотистой в вечерних солнечных лучах, — машина была до отказа набита то коробками с гвоздями, то обоями и банками с краской, то мешками с гречкой и сушеным горохом, то жестянками с консервами, то ящиками с книгами. А потом, когда дом был достроен, я приучился ходить пешком и думать забыл обо всех дорогах на свете. Сколько колючего бурьяна выросло с тех пор по обочинам и сколько новых ям появилось в колеях! Жаль, что дорога не исчезла совсем прежде, чем я ее увидел — но ведь она исчезнет, непременно исчезнет, просто нужно еще немножко подождать. Я остался доволен тем, как быстро мне все это стало безразлично.