С холма видны были нескончаемые лесные дали, они спадали друг в друга линиями горизонта, как синие морские волны, и раскрывались передо мной, словно страницы в книжке, одна за другой, — от черно-фиолетового, елово-хвойного, до самой нежной подоблачной голубизны, такой, что сам небосвод казался всего лишь новой глубиной бездонной чащи.
— Ты видишь, эта земля уходит из-под ног как будто спиралью, — сказала Анни. — Она каку улитки раковина, смотришь — и в глазах рябит. Как зыбучий песок — наступил и уже нипочем не выбраться. Так и с тобой. Тебя вечно туда затягивает, так?
Да, Анни, точно так: один виток, другой, третий, и так без конца, нельзя взглянуть и не подумать обо всем сразу: о берегах, оплетенных бело-желтыми, похожими на свечи водяными цветами, зигзагами, по самой кайме из крапивы и осоки, по корягам и отражениям облаков, об элегантных черных улитках на малиновых листьях, о лунных следах конских копыт на мягкой после дождя земле, о таинственных всплесках воды, когда дикая утка, стремясь укрыться в своем камышовом чертоге-лабиринте, ненароком неучтиво напоминает воде о том, что она осязаема, а фортепианная стрекоза задевает коричнево-золотым крылышком темно-голубую рябь на воде, и становятся слышны все новые и новые незваные ноты.
— Ты зачем меня сюда привела? — спросил я наконец.
— Я вот что тебе скажу, — почти сердито заговорила она. — Ты думал хоть раз, что глядя на закат вот так, с холма, можно по цветным полосам посчитать, который час?
— Так и есть, — говорю. — Это как с кольцами на срубе дерева.
— Или как с кругами на воде. Ими тоже можно измерить время: когда бросили камень, с какого расстояния, с какой силой. Это физика. Если тебе известно что-нибудь одно, можно узнать и все остальное. Ты хорошо должен это знать, ты же построил дом.
— Ну и что теперь?
— Ну и то, что если от всего, от чего хочешь, оставить только самую-самую суть, то все будет до того похоже одно на другое, что не останется вообще ничего непонятного. Ты же учил в школе какой-нибудь язык?
— Я не помню.
— Учил, конечно. В любом языке есть набор самых простых, самых древних корней. Это и были когда-то слова. Раз-два и обчелся, понимаешь?
Я уже начинал злиться не на шутку. Если только дать ей волю, она заговорит до смерти кого угодно. А я хотел посидеть в тишине, полюбоваться закатом — и только-то. Высохшая осенняя трава вокруг нас была похожа на несыгранные ноты в пожелтевшей музыкальной тетради — такая же тонкая, изысканная, поблекшая, как вереница одинаковых значков на нотном стане. Заходящее солнце, ветреное, светло-красное, тревожное, делало нас невидимыми среди этих хрупких свистящих стеблей и их теней. Анни морщилась и отводила рукой травинку от щеки, но никак не могла решиться сорвать.
— Вот ты спрашиваешь, откуда взялась дорога, — продолжала она. — Я тебе объясню. Это очень просто и очень понятно. Вот я приведу тебе пример.
Она растопырила пальцы на своих крохотных солнечных ладошках и принялась говорить нечто очень запутанное и высокопарное, и я так и не успел рассказать ей, что сам уже все понял про эту дорогу.
— Закрой глаза, — командовала она. — И послушай.
Я закрыл глаза, но продолжал слышать только ветер. Очень скоро этот маленький одичавший зверек превратится в настоящее чудище, которое сумеет пустить землю вспять, и переменит погоду, и начнется зима, — подумал я.
— Что ты слышишь?
— Я слышу ветер в траве, Анни, ты же сама знаешь.
— Нет! Я не знаю. Ты слышал когда-нибудь, как звучит городская улица во время дождя? По ней едут автомобили, из-под колес летят грязные брызги, капли стучат по лобовым стеклам. Или вот еще: представь себе море во время прилива. Волна набегает на песок и на гальку — разве это не тот же самый звук? Ты меня слушаешь? Ты согласен?
— Ну, пожалуй, — неуверенно ответил я. Она говорила мне о вещах, о которых я не имел ни малейшего понятия, и я ей почти не верил.
— Не пожалуй, — строго сказала Анни. — А именно так. Это точь-в-точь такой же звук. Но и это тоже не все… Тебе приходилось слышать, как пересыпают какую-нибудь сушеную фасоль или чечевицу из банки в банку? Осенью в деревнях, на кухнях, в вечном степном сквозняке заготавливают на зиму целую прорву крупы и бобов. Тебе ли не знать об этом, ты и сам тратишь на это уйму времени каждую осень!
— Правда, — кивнул я и открыл глаза.
— Ну вот, что я говорила! — обрадовалась она. — Теперь ты все понял! Я права!
— Ну так а суть-то тут в чем?