Через мои тряпичные коврики и сбившиеся складками скатерти, через тонкий слой пыли, сквозь стеклянные грани забытого на столе стакана наискосок тянулись последние лучи заката, темно-рыжие, почти непрозрачные, и я медленно ходил между ними, щурясь и ориентируясь по знакомым скрипам деревянного пола под ногами. Я зашел в каждую комнату и внимательно ее рассмотрел. Знаете, когда я выбирал, как оформить каждую из комнат — где поклеить обои, где покрасить доски, где просто повесить цветные шторы, — я думал о том, как удивительно разнообразно бывает окрашена древесная кора. Ведь в лесу можно найти дерево практически любого цвета, и оно всегда будет неповторимо прекрасно.
Я много бродил вокруг дома, по обрыву и в глубине леса, любуясь тем, как сквозь светло-зеленую кору на стволах старых елей просвечивает розовая, как расцвечивает светло-серые осины ярко-желтый, рыжий, зеленый мох, а темно-серые — покрывает белым кружевом, и как отливают всеми оттенками розового белоснежные березовые стволы — от едва заметных яблочных искорок до почти что красного, и какими темно-вишневыми бывают сосны, и какими бирюзовыми брызгами лишайника отличает их небосвод-покровитель, и какими бело-золотыми бывают дубы, и как зарастает бурым и болотным мхом тонкая серебряная кора старых лип, и как обметывает ярко-оранжевой каймой ромбовидные трещинки на зеленой коре молодых. У некоторых деревьев кора голубоватая, а у некоторых даже почти сиреневая, в белых прожилках, — и каждое дерево, меняясь по прихоти освещения, погоды, точек зрения и прожитых лет, все равно умудряется сохранить собственный удивительный, совершенно инопланетный цвет, которому в человеческом языке даже не подобрано названия. Будь я художник, я бы непременно сломал себе всю голову над этой лесной палитрой, обзавидовался бы до умопомешательства. Но я-то знаю, что с лесом не потягаешься, — и вот каждая комната моего дома стала подражать своему собственному недосягаемому древесному идеалу, была моими стараниями влюблена в какого-нибудь ветвистого кумира, оставаясь при этом всего-навсего обычной человеческой комнатой. Незавидная участь!
Лидия, я знал, вела со своей комнатой какую-то ей одной понятную и нужную борьбу. Там были стены темно-кирпичного цвета, а она повесила на окна восточные тростниковые шторки и кровать застелила синим покрывалом, и ни ярко-желтая форточка, ни вышитые золотыми цветами легкие занавески, ни репродукция Гогена — ни одна из моих уловок уже была ни к чему. В комнате Лидии стало мрачно, в особенности из-за этих ее благовоний и табачного дыма. Книги Лидии были сложены на полу слегка покачивавшимися стопками разной высоты, и на верхней книжке каждой из них стояло по пепельнице, а на тех, что пониже, были расставлены стаканы с высохшими вишневыми или персиковыми косточками. Они были так затейливо упрятаны среди книг и так живописно смотрелись, что Лидия все время забывала их выбросить. Я вошел в ее комнату с привычной легкой неприязнью, дверь вплыла в облако подвешенных к потолку колокольчиков, поднялся сквозняк, и стало неуютно. В комнате было холодно и темно, и только туманно блестели развешанные на настольной лампе грозди деревянных бус и серебряных цепочек. Лампа стояла прямо на полу, охапки сушеных трав и цветов, которые Лидия рвала на лугу не глядя — что попадется под руку, — были с усилием втиснуты в щербатые и дырявые, ни на что уже не годные кувшины и отбрасывали на стены и потолок жуткие дремучие тени. Тени эти появлялись где-то между их ломких переплетенных стебельков и разрастались в целый лес качающихся на сквозняке жутких черных ветвей. Мне подумалось, что точно так же страшен и сумрачен накануне зимы мой собственный лес. Я стоял на пороге, и мне не хотелось входить внутрь. Я в очередной раз сказал себе, что в такой комнате жить нельзя, потом выбросил ее из головы, повернулся и начал спускаться по лестнице обратно, на второй этаж.
Вот комната Профессора мне всегда была по душе, и поэтому я вошел в нее совершенно свободно. У Профессора книги не валялись на полу, а были бережно расставлены на книжных полках, а на письменном столе, один поверх другого, лежали огромные толстенные словари и справочники, раскрытые на каких-то мудреных словах на букву “ц”. Было видно, что страницы чуть-чуть выцвели на вечернем августовском солнце и даже покрылись тончайшим слоем пыли. Поверх словарей был забыт раскрытый ближе к концу новехонький детективный роман. На прикроватной тумбочке и вовсе, вместе с двумя истертыми до залысин бархатистыми очешни-ками, пузырьком с туалетной водой чайного цвета, старомодным носовым платком, обшитым по кайме шелковой серо-голубой ниткой, и пузырьком с какими-то таблетками, лежали гигантский сборник рецептов и научно-популярная книжка с картинками об архитектуре древних цивилизаций.