Снег охватывал мой дом стремительно, как пожар. Профессор объявил, что из-за невероятных снегопадов в городе прекратилось всяческое дорожное движение, университет его закрыли, и теперь он будет целыми днями сидеть дома. Ланцелот колол дрова на обрыве, а я смотрел на него в кухонное окно и ничего не видел, кроме его темной фигуры — противоположный берег и еще не замерзшая река пропали за снегопадом, и правду можно было только услышать, но не увидеть: как обвивают мой дом одна за другой гулкие заброшенные орбиты, как тяжело гремят замки на дверях комнат вселенной, куда нам обычно нет хода. Все сидели почти целыми днями в Круглой комнате, потому что там из-за печки было теплее, молчали и слушали, и крыша по ночам светилась, отвечая эхом полупрозрачной луне, похожей на тонкий желто-серебристый лепесток какого-нибудь совсем простого цветка.
Со стороны казалось, что все заняты самыми обыкновенными делами. Профессор, например, раздобыл где-то и читал запоем морской роман, совершенно забросив свою ботанику. Он сидел в кресле, поджав ноги, пыхтел, нервно переворачивал страницы и клетчатым платочком утирал пот с блестящего лба — так он был взволнован происходящим в книге. Он поднимал на меня безумные сверкающие глаза и говорил:
— Видите ли, я просто обожаю приключения! Разумеется, я очень редко позволяю себе читать беллетристику, но иногда это такое наслаждение! Я словно бы возвращаюсь в детство и снова обретаю способность восхищаться благородством, мужеством, честностью этих героев, смеяться и плакать вместе с ними… Это ни с чем не сравнимое чувство!
На что Ланцелот, конечно, неизменно замечал:
— Господь с тобой, очкарик, какие же это приключения!
Лидия взялась за непонятное рыхлое и бесформенное вязанье, и от этого у нее стало какое-то умиротворенное и доброе лицо, что совсем к ней не шло. Когда я спросил Лидию, что она вяжет, то получил неожиданный ответ:
— Я вяжу тебе шарф. Ты все время куда-то ходишь гулять, а шея у тебя голая.
Анни сказала:
— Как интересно!
Тогда Лидия добавила:
— Вообще-то, я собираюсь связать шарфы всем. Но ты же хозяин, вот тебе и первому. Потом, ты единственный все время зачем-то таскаешься наружу, — она помолчала и повторила: — А шея у тебя голая.
Ланцелот поднял с пола клубок Лидии и кинул его псу, а пес совершенно справедливо посмотрел на него, как на сумасшедшего.
— Пока ты всем свяжешь шарфы, зима уже кончится. И даже следующая зима тоже кончится. Ты же вяжешь как медведь после бутылки водки. Вот у меня была бабушка… Бабушка у меня была что надо! И вязала она тоже первый сорт. Она бы тебя одним мизинцем уделала.
— Ну и пусть, — миролюбиво откликнулась Лидия. — Значит, будет только один шарф.
— Ну удивила, — снова зачем-то влезла Анни.
Анни помогала мне расписывать недавно сделанные тарелки и перепачкала щеку синей краской. Я ей сказал умыться, а она так и сидела: одна кисточка за ухом, другая в пальцах, сквозь глину с колдовской скоростью бесшумно прорастают какие-то несуществующие цветы.
— Таких цветов не бывает, — сказал я ей.
— Разве тебе не хотелось бы, чтобы были?
Меня было всем этим не обмануть. Зимой не бывает ничего обыкновенного. Это становилось ясно всем, когда разговоры прекращались и все замечали тишину. Деревья раскачивали над домом свои невидимые в пурге верхушки, пурга почти беззвучно вскипала у самых окон, и было слышно только ее шипение и потрескивание дома, который держал нас рядом, как ночной костер случайных попутчиков. Меня это так завораживало, что я иногда даже пугался звука человеческого голоса. Так однажды испугался я голосов Ланцелота и Лидии, которые беседовали в курилке, пока я был в кухне. Они топтались на месте, чтобы согреться, и снег скрипел у них под ногами.